GEMcross

Объявление

Kaeya: — Нравится подарок? — Кэйа радостно заулыбался, не отпуская от себя Дилюка.

спасение утопа... утопцев
Shani & Geralt of Rivia

    Информация о пользователе

    Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


    Вы здесь » GEMcross » голубой карбункул » Do they speak to you


    Do they speak to you

    Сообщений 1 страница 8 из 8

    1

    ...these gods of yours?
    https://i.imgur.com/WOvwYIY.png
    Mathias Helvar & Inej Ghafa

    Матиасу страшно смотреть на Нину, но страшнее ему - за нее и довериться он может только одному человеку.

    Отредактировано Mathias Helvar (2022-02-01 20:26:29)

    +4

    2

    [indent] Матиас не может избавится от чувства вины, оно гложет его так, как голодные волки в зиму обгладывают кости. Ему плохо, но Нине хуже, и он не может винить в этом никого кроме себя. Он поклялся защищать ее, но в конечном итоге не уберег, позволил ей принять парэм. Сколько бы он не анализировал все, что произошло, сколько бы не думал о каждом их шаге, он не понимает, что должен был сделать, чтобы все вышло иначе, но все равно терзается. Он год провел в Хеллгейте, едва не потерял себя самого [волки, которых он убил своими руками, воют у него во снах и это печальная, полная укора и осуждения песня, от которой у него сердце рвется на части], но его собственные мучения никак не сравнятся с теми, которые сейчас испытывает Нина. Ему страшно представить, что будет, если она не справится. Ему страшно представить, что будет, если она умрет, и он чувствует страх. Тот прочно обосновывается у него в душе, пускает кони, оплетает Матиаса и мешает ему дышать полной грудью. Вдруг Нины не станет?
    [indent] Мешочек с парэмом, который девушка то слезно просит, то крикливо требует, жжет его сквозь плотную ткань. Матиас перекладывает его из кармана штанов, за пазуху, во внутренний карман, но все равно ему кажется что он слишком близко к Нине. Это яд, самый настоящий яд, от которого нет спасения - как можно было создать такой ужас? Зачем было создавать его? Матиас все ответы уже знает, но вопросы у него не заканчиваются. От них ему становится тошно, от них ему нехорошо, потому что каждый из них [и все напрашивающиеся ответы, от них он тоже не может спрятаться], заставляют его все больше и больше убеждаться в том, что он совсем не знает как устроен это мир. Все, во что он верил, оказалось обманом, иллюзией, которую старательно поддерживал Ярл Брум. Из дрюскелле растили не благородных защитников, из дрюскелле лепили хладнокровных убийц, и это то, что Матиас никак не может простить. Это, и то, как сейчас из-за чужого злого умысла, из-за чужой воли страдает Нина.
    [indent] Девушка рядом с ним проваливается в сон. Ей плохо, она бледная и осунувшаяся, Матиас вздыхает, гладит ее по волосам, а потом очень осторожно отстраняется. Он еще смотрит за ней несколько долгих мгновений, чтобы убедиться, что она не проснется. Оставляет ее он с тяжелым сердцем, хоть и знает, что это ненадолго, но даже такая разлука в эти дни дается ему тяжело. Что если пока его не будет случится что-то плохое?
    [indent] -Инеж, - тихо зовет ее Матиас, стараясь не привлечь ничьего внимания. - Можно поговорить с тобой? Это по поводу Нины? - Кому еще он может довериться как не той, что верит во что-то кроме денег? Они все Отбросы [и он тоже, он свыкается с этой мыслью неожиданно легко; наверное, он просто привык быть частью чего-то большего, а не принадлежать самому себе], но только она, как ему кажется той, кто поймет его и поможет ему.

    +5

    3

    Умом Инеж понимала, что променять подсобное помещение театра, в котором ее держали пленницей, на древний склеп – сомнительная радость, но если бы Святые предложили ей выбрать любое другое место на свете, чтобы провести этот вечер, она бы все равно попросила отвезти ее на остров Черной Вуали.

    Они обсуждали безумные планы до глубокой ночи, соединяя воедино разрозненные детали, протягивая невидимые ниточки от одной команды исполнителей к другой. Несмотря на хроническую усталость, засевшую в ее костях после возвращения из «Эйл Комеди», Инеж была рада быть здесь, со своими друзьями. Она сама не сознавала, как соскучилась по заботе Нины, шуткам неунывающего Джеспера и робкой, чуть нервозной улыбке Уайлена, добрые черты которого Инеж узнавала за маской Кювея, искусно сшитой способностями Зеник. Даже Матиас, казалось, был рад ее возвращению. Их присутствие накладывало швы на раны, полученные в плену, стежок за стежком – несмотря на то, что Инеж знала, что ей понадобится время, чтобы все они затянулись до конца.   
    Каз ясно дал понять, что у них нет этого времени – и тем тяжелее ей было смотреть на него теперь, когда Ян Ван Эк пытками вырвал из нее то страшное признание; горькую правду, которую Инеж всегда предпочитала лжи, но, видимо, не в этот раз.

    «Будет тебе сетка».

    Это не помогало. Покой тихого уголка в ее сознании был безнадежно нарушен, и Инеж не могла больше спрятаться в нем, чтобы перевести дух, чтобы снова смириться с тем, что ее ценность измерялась лишь способностями и умениями, которые она могла предложить их команде. Предложить Казу.
    Неважно. Покой придет к ней со временем, когда она будет рассекать морские волны на собственном корабле и отлавливать работорговцев – или таких же мерзавцев, как Ян Ван Эк. «У моего сердца есть цель, - говорила себе Инеж, – и я не должна сомневаться».
    Она полезет на эти силосы, она приложит свою руку к уничтожению империи Ван Эка и сделает все, чтобы это чудовище получило по заслугам, а Каз – утопил свою неуемную жажду мести в деньгах и престиже. Если это все, что ему нужно.

    Инеж как раз собиралась выйти из склепа вслед за Бреккером – что-то подсказывало ей, что он решил прогуляться по окрестностям кладбища не только для того, чтобы размять ногу, - как ее перехватил голос Матиаса. Он должен был спать в это время. Если только…

    - … что случилось? Ей стало плохо? – Инеж обеспокоенно нахмурилась, мягко сбавив в громкости своего голоса. Она подозревала, что Нине не понравится, что они с Матиасом говорят о ней за ее же спиной, а сырые стены склепа слишком хорошо разносили звуки. – Она почти ничего не съела за ужином. Я никогда ее такой не видела.

    Они с Матиасом находили молчаливое взаимопонимание не только в вопросах религии: так же, как и дрюскель, Инеж глубоко переживала из-за странных перемен, произошедших с Ниной. Она помнила разговор с подругой, случившийся до роковой высадки их маленького отряда на Вельгелюке – и до того, как Зеник, подкошенная ломкой, скрылась в трюме корабля. Матиас тогда все время был с ней, но Инеж тоже хотелось помочь; в те моменты она тихо горевала о том, что не может предложить Нине ничего, кроме молчаливого присутствия и молитв за нее Святым, произнесенных полушепотом.
    У них пока не было возможности поговорить откровенно, но Инеж знала Нину давно и сразу подметила ее нездоровый цвет лица, слабость и полное отсутствие аппетита. Не заметил бы только слепой, пожалуй. Неужели все это - последствия приема парема?

    - Если я могу как-то помочь… - Инеж посмотрела на Матиаса, но в ее взгляде читалось немое предостережение. Она не хотела предполагать что-то серьезное, как и не хотела озвучивать свои мрачные мысли вслух преждевременно – по сулийским поверьям, именно так можно было накликать беду.

    Подпись автора

    please let me be the promise that you keep
    offering my soul for something real
    a sacrifice to feel

    +5

    4

    [indent] Все они меняются, думает порой Матиас, глядя на тех, кто окружает его. Эта невозможная миссия, золотое дело, за которое они взялись, оказывается переломным моментом для них всех. Каждому теперь придется жить как-то иначе, нравится им это или нет, и это пугает. Он страха почти не испытывает - после года в Хелгейте сложно чего-то бояться, да и оставить прошлое в прошлом он готов был еще до того, как его отволокли в тюрьму. Больше всего он сам боится за Нину, за нее переживает и не знает куда от этих переживаний деться. У него кулаки пудовые, рост высокий и косая сажень в плечах, да толку от этого никакого. Нину мучает не кто-то, кого можно голыми руками в клочья разорвать, ее, по сути, болезнь изводит, а над подобным он не властен. Он знает, что Инеж тихо, полушепотом, читает молитвы святым, нарушая звенящую тишину, а сам он обращается к Джелю. Его бог должен понять и помочь ему, его бог ведь наверняка плачет от той несправедливости, что творят люди: его слова толкуют неверно, извращают, и Матиас эту боль разделяет с тем, в кого верит.
    [indent] Инеж останавливается и смотрит на него с тревогой. Матиас морщится, опускай на мгновение глаза - Нина плохо ест, плохо спит, Нине плохо, от этого никуда не деться, только вот от того, что кто-то еще говорит вслух, что она сама на себя не похожа, ему делает больно. Что же он должен сделать, чтобы ей стало лучше?
    [indent] -Нет, - коротко качает головой Матиас и как-то воровато оглядывается, будто бы он за пазухой держит какую-то огромную ценность, золотой слиток, например, и боится, что его с таким богатством вот-вот поймают. В какой-то степени так оно и есть, невесело думает он, облизывая губы и глядя на Инеж. Он смотрит на нее сверху вниз из-за того, что он выше нее, но разницы в росте он почему-то не ощущает. Инеж хоть и невысокая, хоть и хрупкая, а все равно - сталь. Незаметная она ведь ровно до тех пор, пока не хочет, чтобы ее замечали. - Нет, с Ниной все нормально, - повторяет он, не зная даже, кривит ли он душой или нет. С ней все в порядке, с ней все ровно так же, как было вчера и позавчера, может быть, чуть лучше, но явно не хуже, как ему кажется. Кажется, ха! Именно это его ведь и пугает, потому что он не уверен, что верно понимает девушку, он не уверен, что ей в самом деле не хуже, что глаза вновь не обманывают его. Матиаса, как выяснилось, очень легко обмануть, и пускай Нине он верит, доверяет, но ее состоянию никак не может. Он не гриш, поэтому он не до конца понимает все, через что она проходит, хотя он бы отдал все, чтобы оказаться на ее месте, чтобы это он мучился, а не она.
    [indent] -Можешь. Давай немного отойдем куда, я не хочу, чтобы кто-то еще нас услышал, - и дело даже не в недоверии, которое он испытывает к излишне прагматичному Казу и слишком болтливому Джесперу [они все за одно, он не думает, что кто-то из них может оказаться предателем, просто все они вынуждены действовать по обстоятельствам, которые сложиться как хотят, а Матиас хочет подстраховаться], а в том, что Нина не должна узнать, о чем они говорят. Врать оказывается неожиданно легко, особенно если убедить себя в том, что нужно это ради какой-то благой великой цели. Пожалуй, это самый ценный урок, который преподал ему Ярл Брум, жаль, что Матиас так поздно это понял. Он вообще, как теперь выясняется, слишком многое поздно понимает, что уж тут сделаешь.

    +2

    5

    Человека, бесконечно далёкого от жизни в преступном подбрюшье Кеттердама, в Матиасе выдавала не только дрюскельская выправка и прилагающаяся к ней набожность: для преступника (которым он поневоле стал, связавшись с их бандой) у него было слишком честное лицо.
    «Открытое, как книга», - сочувственно подумала Инеж. Большую часть времени Матиас прикидывался молчаливым валуном, который оживал и покрывался пёстрой зеленью лишь в присутствии Нины, но когда он забывался – или когда был растерян, прямо как сейчас, - то его глаза без слов сообщали миру о его тихих тревогах. Или страхах. Не нужно было быть пауком, чтобы видеть Матиаса насквозь: проницательности и желания проявить сочувствие там, где иной бандит отплевался и отвернулся бы, было достаточно.

    Сейчас Матиас держался не как гордый дрюскель, а как воришка, подрезавший свой первый кошель в Пятой Гавани: от внимания Инеж не ускользнули ни его бегающий взгляд, ни ссутуленные плечи. Ей хотелось мягко возразить ему – «нет, дрюскель, мы ведь с тобой оба знаем, что с Ниной не все нормально», - но тем самым Инеж рисковала вспугнуть то хрупкое доверие, которым Матиас отмечал её.
    Инеж бросила взгляд на тяжёлые двери склепа. Она поговорит с Казом, поговорит сегодня же, но сейчас она могла позволить себе немного помедлить.

    - В крипте, - коротко и тихо бросила Инеж, а потом сама прошла вдоль стены по коридорчику, буквально сливаясь с тенями. Её кожа неприятно чесалась из-за мыла, которое Нина нашла для неё, а влажные волосы, скрученные в тугой пучок на шее, холодили кожу, но теперь Инеж хотя бы не преследовала тошнотворная смесь запахов сена и грима, въевшаяся в сырые комнаты «Эйл Комеди». Это помогало… отвлечься от воспоминаний, беспокойно ворочавшихся в затылке.
    Она почти не думала о том молоте.

    Сразу по прибытию в гробницу Инеж постаралась изучить и запомнить планировку их маленького, жуткого убежища: об острове Чёрной Вуали она знала только из карт и разговоров контрабандистов, которых подслушивала раньше, до этого дела. И хотя она не верила в россказни о призраках  - в конце концов, это она была единственным Призраком, которого Кеттердаму следовало бы опасаться, - факт соседства с мертвецами, захороненными в боковых криптах гробницы, беспокоил её совесть. Святые не любят, когда тревожат покой мёртвых, но Инеж понимала, что Святым придётся немного подождать – как и всем им.

    В одной из крипт расположили резной каменный гроб, засыпанный пожухлыми листьями, залетевшими сюда ещё до того, как Отбросы облюбовали фамильный склеп несчастных мёртвых богачей. Никто сюда не заглядывал, и часами ранее Нина подсказала ей, что сюда можно прийти, если нужно переодеться или перевязать раны в уединении от остальных.

    - Должно быть, разговор серьёзный, раз ты утаиваешь его даже от Нины, - сказала Инеж, когда они с Матиасом остались одни. В её голосе не было укора, но она не скрывала своей настороженности. – И Каза. Но если ей – или тебе – нужна моя помощь, то я сделаю всё, что могу.

    Подпись автора

    please let me be the promise that you keep
    offering my soul for something real
    a sacrifice to feel

    +2

    6

    [indent] Матиас здесь чужой. Никто, разумеется, этого не говорит вслух [уже, по крайней мере, потому что и он привыкает, и к нему привыкают, и он часть банды Бреккера, от чего уже никуда не деться и никогда не отмыться], но факт остается фактом: он отличается от них всех, выделяется, что пока никак не может исправить. Наверное, он и не сможет, потому что фьерданское воспитание и муштра друскеллее въелась ему в кожу. Он не знает, как себя вести иначе, да и не уверен, что когда-либо до конца от всего этого избавится. Нина вот хохочет и гладит его по отросшим волосам, потому что ей нравится то, какой он, даже несмотря на все сложности и трудности, а Матиас просто хочет защитить ее. Он смотрит на нее и не знает, что делать и никто не может ответить на его вопросы, только Инеж может помочь ему решить его проблему, хотя бы одну из тысячи.
    [indent] Инеж ведет его за собой, а он послушно идет за ней следом. Она маленькая и юркая, но едва ли можно назвать ее слабее него - если она захочет его убить, то вряд ли он сможет что-то сделать. Странно, что при этом он доверяет ей так, словно знает ее сто лет, да только к странностям Матиас уже привык и внимания на них никакого не обращает. Он обводит безразличным взглядом крипт, в который приводит его девушка и, не задумываясь, смахивает с гробницы листву. Уважение к мертвым тоже въелось ему в кости и проявляется в мелочах, на которые он сам не обращает никакого внимания.
    [indent] -Ни она, ни тем более Каз не должны знать, - кивает Матиас, облизывает сухие губы. - Прости, но Каз... мы оба знаем Каза - вначале выжить надо, а потом думать о последствиях, а я не хочу, я не могу... вот, - он достает мешочек с остатками парэма. Будь его воля, он бы выбросил его, выкинул, но так поступать нельзя, даже если очень хочется. Он все понимает и чувствует омерзение, вспоминая Ярла Брума - как мог человек, который вырастил и воспитал его, вообще иметь с этим нечто общее? Как мог он забыть о своих же учениях, о всех тех высоких стандартах, которые вбивал в головы своих учеников, поступиться всеми идеалами, ради победы над теми, кого и побеждать не нужно? Им все говорили и говорили, что друсье не люди, но это все ложь. Люди, такие же как и все, которым просто не повезло [или повезло, тут с какой стороны посмотреть] родиться не такими, как все. Теперь-то он это понимает и остро жалеет, что никто из его товарищей не знает правду.
    [indent] -Я хочу, чтобы это было у тебя. Я скажу Нине, что отдал парэм Казу, к нему она не пойдет, потому что сейчас, во всяком случае, у него нет причин ей отдавать, а она не сможет никак его уговорить, но... пусть будет у тебя. Я боюсь, что сам не выдержу и дам ей его, если ей снова будет больно, - он знает, что не должен перекладывать ответственность на Инеж, понимает, что у нее и без этого хватает проблем и забот, но просто не знает уже, что ему делать. Оставлять парэм у себя он не может, с Нины станется ведь и изловчиться, подлезть к нему ночью и достать заветный наркотик, и что тогда? Пусть думает, что он у Каза, а потом и вовсе не знает, куда его дел Матиас. Так будет безопаснее и надежнее, так будет куда лучше. Он верит, что Нина справится, верит, что сам сумеет проконтролировать ее, но жизнь научила его, что лучше думать наперед и готовиться в худшему.
    [indent] Матиас смотрит на Инеж глазами полными раскаяния и стыда - он хотел бы, чтобы все было иначе, чтобы ему не пришлось и ее делать ответственной за Нину, и он не знает, как выразить словами все, что он чувствует.

    +2

    7

    Внимательный глаз даже в полутьме смог бы разглядеть след ржавого порошка на кайме мешочка, а глаза Инеж, расширившиеся от удивления, были очень внимательными. И видели в этом жесте доверия далеко не одну лишь веру, которую Матиас буквально вкладывал в ее руки.
    Инеж растерянно переняла маленький мешочек в свои руки, сложенные горстью. Оценила его вес, сомкнула на ткани пальцы. И в который раз подивилась тому, как могло нечто столь безобидное на вид – всего лишь порошок из цветков растения, которым многие заедали усталость и сонливость, - принести гришам столько страданий? 
    - ... почему ты просто не выбросил его? – выдавила из себя Инеж, уронив голос до предостерегающего шепота и подняв на Матиаса встревоженный взгляд. Вряд ли мертвецам было дело до их секретов, но кроме них в склепе были еще и живые, а дрюскель ясно дал понять, что это разговор не для чужих ушей. – Мы с тобой оба знаем, как тяжело Нина переживала ломку, и…
    И тут-то Инеж увидела.
    То, что не сообщал спокойный голос, выдавало лицо – невозмутимый Матиас редко позволял эмоциям просачиваться наружу, за что Нина любила подначивать его, но сейчас все было наоборот. За пристыженным выражением, которое редко встретишь в Бочке, был еще и страх. Не за себя, нет: Инеж было слишком хорошо знакомо это чувство – когда собственная жизнь резко теряет в цене на фоне жизней товарищей, - но здесь было нечто большее.
    А «когда приходит страх, что-то должно произойти» – разве не так говорил отец? Когда людям страшно, они либо в неведении ждут того, что грядет, выпрашивая успокоения у Святых, либо переходят от молитв к действиям.
    - Если ей снова будет больно, - эхом повторила Инеж. – Вот почему ты не смог избавиться от порошка. И ты думаешь, что я смогу правильно рассудить, когда Нине понадобится… если ей понадобится вторая доза?
    Проговорить вслух свои опасения оказалось сложнее, чем Инеж думала – как будто навязчивый образ, до этого невидимо висящий в воздухе, вдруг неожиданно обрел ясные очертания. Нина была и ее подругой тоже, и Инеж ценила их дружбу как бесценный дар Святых, скупых на чудеса для убийц и преступников; мало в ком она находила утешение и поддержку, в которых нуждалась, но стыдилась просить. Джеспер тоже был ее другом, это верно, но могла ли Инеж говорить с ним обо всем? Были моменты, которые Инеж доверяла только Нине.
    «А еще есть Каз, – с обидой подумала Инеж, вспоминая занесенный над головой молот и сомнения, которые все еще подтачивали ее веру в собственную значимость – ту, что начиналась вне ее роли паука и сборщика секретов для Бреккера. – Каз, которому нет дела до чьих-либо метаний».
    Если она исполнит просьбу Матиаса, то ей придется косвенно обмануть Каза утаиванием этого секрета. Нет, не так: она обманет бандита, Грязные Руки, который ставит выживание вперед любых последствий, в этом дрюскель был прав. 
    - Ты помнишь, что сказал Кювей? Нельзя допустить, чтобы Нина приняла парем снова, потому что обратного пути не будет, - Инеж покачала головой. Она уже придумала сотню способов уйти от ответственности: взять порошок и закопать его у одной из могил на острове Черной Вуали; вымочить его в воде и сказать Матиасу, что испорченный парем пришлось выбросить; пообещать молчать, а потом пойти к Казу и выложить ему все, как есть. Вероятно, Каз мыслил схожим образом, когда продумывал свои чудовищные планы. А еще Инеж понимала, что не сделает ничего из задуманного. – Но я понимаю, что дело не только в том, что парем испытывает силу воли Нины. А в том, что и твоя сила воли тоже на исходе.
    Сколько раз ей так же приходилось молча наблюдать за тем, как Каза ранили в бою? Как он пренебрегал сном и собственным здоровьем ради планов, прокладывающих путь к его мести? Инеж казалось, что ее сердце научилось равнодушию, но каждый раз она обманывалась.
    - Я должна знать - насколько все действительно плохо? Нина храбрится и делает вид, что все нормально, но любой, кто знает ее достаточно давно, уже заметил изменения. Со мной о своем состоянии она говорить не станет, - Инеж невесело улыбнулась, - ведь я «совсем недавно вернулась из плена» и Нина считает, что мне забота нужнее. Но, возможно, она говорит с тобой?..

    Подпись автора

    please let me be the promise that you keep
    offering my soul for something real
    a sacrifice to feel

    +1

    8

    [indent] Если бы Матиас мог, то всю боль Нины принял бы на себя, все сделал бы, чтобы она не мучилась и не страдала. Если бы Матиас мог [и если бы от этого, соответственно, был какой-то толк], то он бы сам принял парэм, но он всего лишь человек, всего лишь дрюскелле и никак не мог помочь им, когда они сбегали. Джель ему в свидетели, он сделал все, что только мог и даже больше, только вот все равно спасать их пришлось Нине, которая слишком многим ради этого пожертвовала. Теперь она мучается и страдает, чуть ли не с ума сходит от желания вновь получить ту силу, которую дарит дрюсье парэм, но второй раз станет для нее последним. Матиас вынужден смотреть сухими глазами на то, как она мучается, его сердце от этого рвется на части, а мешочек с проклятым наркотиком жжется у него в кармане. Если он даст его Нине, то все ее мучения прекратятся. Если он даст его Нине, то прекратятся они в самом деле навсегда, потому что унесут и жизнь самой Нины, а этого допустить он никак не может.
    [indent] Нине надо помочь, ее надо хоть как-то спасти, и поэтому он обращается к Инеж. Груз вины и ответственности он бы ни с кем не делил, только вот Матиас оказывается неожиданно слабым, неготовым к такому испытанию. Он просит прощение разом и у Джеля, и у святых Инеж, и у самой девушки, хорошо понимая, что справляться со всем ему надо одному. Увы, это оказывается невозможно - Матиас прикрывает на мгновение глаза, слушая все, что говорит ему Инеж, и думая, как же ему отвечать. Ей он обязан говорить правду, ей он, раз уж начал, должен довериться от и до, чтобы она могла помочь ему, чтобы они вместе могли помочь Нине. Перед ней храбриться ему не нужно, хотя бы перед ней он может позволить своим плечам [ему кажется, что ему давит на них целая гора] опуститься. Инеж должна знать правду о том, что происходит с Ниной, чтобы, не приведи, конечно, Джель, если ей придется делать выбор, она сумела бы сделать правильный.
    [indent] Не может случиться ничего, что стоило бы вновь принять парэм.
    [indent] -Я думаю, что сможешь. Ты сильнее меня и ты не зависишь от Нины так, как от нее завишу я, - потому что для него Нина становится воздухом, для него она становится смыслом жизни. Без нее он не справится, без нее попросту не будет знать, что же ему делать в этой жизни - в Хелгейте она ведь и была той причиной, по которой он не сдался и не умер, пускай тогда он и лелеял мечты о мести. - Я не могу избавиться от него, я хотел, но... каждый раз, когда я пытался, я вспоминал ее крики и мольбы. Вдруг ей станет настолько плохо, что другого выхода, кроме как дать ей хотя бы щепотку, не будет? И вдруг эта гадость понадобится Кювею или кому-то еще, чтобы создать лекарство? - Матиас оправдывает свою слабость, находит ей причины и обоснования, но сколько бы он не пытался, скрыть ее ему не удается. Инеж верно подмечает, его сила воли на исходе, и он не знает, как долго может продержаться, глядя на такую измученную и больную Нину, когда у него есть то, что может избавить ее от страданий.
    [indent] Матиас вздыхает, обходит Инеж и опирается ладонями на гробницу, жмурится до белых кругов перед глазами. Инеж в самом деле не было с ними, поэтому она не все знает, а Нина в самом деле храбрится и делает вид, что все в порядка, хотя это и не так. Ему кажется, что ей становится лучше, но почти каждого шага вперед она едва не делает два назад. Выздоровление дается ей тяжело, очень тяжело.
    [indent] -Ей плохо, Инеж. Ей очень плохо, но она... она сильная и храбрая, но... но она мучается, ей больно, и ее силы теперь... Она не слышит сердцебиение, парем что-то сделал с ней, и даже Кювей не знает, вернется ли все на свои места, - никто не знает, потому что не было еще тех, кто справился бы с зависимостью и Нина едва ли не первая, кто так долго держится. Матиас молит Джеля, чтобы она стала первой, кто со всем справится.

    +1


    Вы здесь » GEMcross » голубой карбункул » Do they speak to you


    Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно