GEMcross

Объявление

Kaeya: — Нравится подарок? — Кэйа радостно заулыбался, не отпуская от себя Дилюка.

спасение утопа... утопцев
Shani & Geralt of Rivia

    Информация о пользователе

    Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


    Вы здесь » GEMcross » голубой карбункул » день закрытых дверей


    день закрытых дверей

    Сообщений 1 страница 5 из 5

    1

    день закрытых дверей
    Steve Rogers & Margaret Carter
    https://i.ibb.co/VVWHM0N/50.gif https://i.ibb.co/D1P8DQg/46.gif
    «сердце мира терпит раны»Восприятие новой окружающей действительности подобно туннельному зрению - периферический обзор отсутствует напрочь, а вместе с ним возможность ориентироваться, видеть всю картинку целиком. Ещё недавно ты чувствовал себя в этом громком и объёмном, живом и опасном, благоволившем тебе мире как рыба в воде, пока он в один момент вдруг не схлопнулся, угрожая тебя раздавить, похоронить под тяжестью всего, что ты не успел. Не смог. Не захотел. Выбери вариант, который тебе больше нравится. Каково это, когда значительное становится незначительным, неважное важным, но нет ни одного шанса что-то изменить? Когда некогда ясный вектор, несгибаемая указующая линия теряется в пучине эмоционального хаоса и душевного раздрая и ничего не видно? Когда ты забываешь кто ты и откуда, чем был, остаешься или стал? Червь сомнений точит медленно, но верно, на вопросы не находится ответов, на те вопросы, на которые, может быть, вовсе и не хочется знать ответ. Есть ли здесь твоя вина; что ты сделал; чего ты не сделал; о чем не вспомнил или предпочел забыть? Если мёртвым и все равно, то живым не очень. Тебе же не все равно. По крайней мере, не должно быть все равно, ты же - живой. Живой ведь, и есть? Это его больше нет. И как раньше уже не будет. Некогда вера в светлое будущее и надежда на долго и счастливо растворяются во мгле. В конце тоннеля сумрак.

    Отредактировано Margaret Carter (2021-11-07 15:40:50)

    Подпись автора

    https://i.ibb.co/DbrHWLq/101.gifhttps://i.ibb.co/f2qvF3p/104.gifhttps://i.ibb.co/1Mccfhb/103.gif
    варьете

    +2

    2

    [indent]Сияла мокрая ночь. После дождя воздух стал синим и разряженным, как будто зернистым. В нём пряно пахло черёмухой, озоном и гарью. Вокруг было мертвецки тихо. Только рокот канонады разносился над домами, то далёкий и едва слышный, то совсем близкий, оглушительный, да лодки со скрипом задевали одна другую бортами в тумане. Разрушенная стена обнажала обожжённый кусок арматуры, словно обглоданный скелет. Свет ночника дрожащим оранжевым кругом выхватывал из мрака капли дождя, моросящего в помещение сквозь обрушившуюся крышу. Свет керосинового ночника горел во тьме, точно поставленная за упокой чьей-то души свеча. Стив, сглотнув саднящую глотку горечь, подумал, что эта заупокойная свеча горела для Баки... Он торжественно поднял стакан в воздух, закрыв им себе обзор на светильник, отчего подсвеченные сзади грани стакана заянтарились, отбрасывая жаркие блики, и молча отпил как будто поглотившую в себя пламя и ставшую огненной жидкость. В нём тогда были мучительно переплетены, словно ингредиенты, дарующие алкоголю его пьянящие свойства, и боль, и утешение, и любовь, от которых кружилась голова.
    [indent]До войны Стив и представить себе не мог, что город может умереть, являя на обозрение обгоревшие внутренности развороченных баров, кафетериев и аптек, воронки и расселины на мостовой, заполненные жирно-блестящей грязью. Ему уже ни раз доводилось видеть трупы людей, вздувшиеся и почерневшие, с легко отслаивающимся от костей тухлым мясом, из всех отверстий которых при малейшем передвижении вываливается зловонная чёрная жижа с белёсыми вкраплениями опарышей. Зрелище мерзкое, но со временем к нему привыкаешь и воспринимаешь с равнодушным отвращением. Мёртвые тела, отделённые от души, мгновенно превращались в безобразное жалкие подобие самих же себя: живым тело выражает естество человека, а мёртвым напоминает состриженные ногти или пучки спутанных волос, которые хотелось поскорее убрать с глаз долой. Неприятна и даже болезненна в этом всём остаётся нет-нет да всплывающая на экране сознания мысль, что где-то среди утёсов точно так же гнить, лишаясь человеческих очертаний, будет твой сослуживец или даже друг... лучший друг (нет, об этом, определённо, не стоит сейчас думать!). Но мог ли Стив Роджерс вообразить, что увидит трупы городов, кишащих, как червями, психически и физически изломанными жертвами катастрофы, безмолвными и неподвижными в своём особом горе? Очевидно, нет. Как и не мог предположить, что будет, не пьянея, пить ром в полуразрушенном баре лежащего в постапокалипсических руинах города, точно в выставочном павильоне или в декорациях военного фильма. А вкус алкоголя изменился, став дурно-пресным, отвратительно безвкусным, как керосин. Всё изменилось, как будто что-то заставляло выцветать из глубины все краски мира, превращая его в черно-белую фотографию. Даже переменчивый, то холодный, то тёплый ветер был не просто незнакомым – он был чужим. Оглядываясь по сторонам в неосвещённом помещении, Стив, точно сквозь туман чужих сновидений, безотчётно сопротивлялся натиску наступающего на него призрака Баки, испытывая ужас от соприкосновения с чем-то незримым и враждебным. На самом деле, он ещё не знал и никак не связывал эти события, но он умер тогда, вместе с Баки. Это поведал ему дрожащий на ветру фитиль лампы. Это было написано в небе. Это въелось в его душу, которая была мертва, как светящая над городом луна. Его мир перестал существовать, превратившись в «мир без Баки»...
    [indent]Стив в одиночку почти опустошил бутылку, чувствуя мутящее сознание опьянение, лишь покуда алкоголь, обжигая горло и пищевод, не попадал в желудок и не абсорбировался. В его душе множились, точно тени в полдень, фантомные боли, которым он не мог противостоять, потому что не привычно для себя не мог ничего сделать. У него перед глазами всё время стоял последний взгляд Джеймса – взгляд умирающего, в котором при гаснущем свете сосредоточились все ощущения жизни, его навсегда потерянной им жизни. Встретившись лицом к лицу со смертью близкого человека, Стив впервые почувствовал, как на него давит эта чудовищная химера, исполненная зловещей послежизнью. Сорвавшись в бездну, Баки, конечно, понимал, что обречён и смотрел прямиком Стиву в душу, как будто негласно осуждая его за то, что тот продолжит жить, женится, наплодит потомство, будет дряхлеть и надеяться, что смерть за многими делами не заметит его, забудет о нём, хотя бы ненадолго. Не впервые в жизни они с Баки стояли по разные стороны падающего моста, но если в прошлый раз они кинулись бы навстречу друг другу, обоюдно выжив или умерев рука об руку, то теперь между ними возникло нечто вроде соглашения о ненападении.
    [indent]Стивен страдал, как никогда в жизни. Если у прежнего Роджерса светлая печаль и уныние были главными атрибутами его привычной, привлекательной для него жизни, то теперь его печаль была настолько плотной, липкой и наваристой, как патока, что он захлёбывался в ней и потерял свою дивную способность наслаждаться собственными страданиями, не пресыщаясь ими. Теперь все его потуги быть лучше себя вчерашнего стали бессмысленны, обесцененны, нивелированы его потрясающей беспомощностью. ...Сегодня утром Баки с воинскими почестями проводили в мир иной. На похоронах был почти весь 107-ой пехотный, а после, не оставаясь на поминки, Стив отправился обратно в часть, но не смог там находиться: там всё напоминало о Баки. Нестерпимо больно было видеть ещё хранившую слепок его губ на кайме немытую чашку чая на тумбе у его койки; казалось абсурдным и бесчеловечным, что вещи, которыми пользовался Баки продолжали существовать, когда самого его больше не было. Восстанавливая по крупицам последний день его жизни, Стив как будто видел смерть повсюду, в с виду простых вещах, которые ранее не вызывали у него беспокойства: в том, как с плеча Барнса предательски сполз ремешок винтовки, как его хлопающая на ветру куртка стремилась отдалиться от него, как на припорошенном снегом щебне соскользнула рельефная платформа его ботфорт – даже его одежда неприметно, втихую, как родственники, говорящие шёпотом у постели умирающего, покидала его перед смертью. Смерть всегда подкрадывается исподтишка, точно вражеский лазутчик по свеже выстланному насту снега, и на войне, где все нервы напряжены до предела и всем твоим существом руководит лишь один первобытный инстинкт – выжить, её можно смутно разглядеть в дрожащем отражении в лужах, в таинственных мелочах, в оговорках, осечках, заминках, что делаются зловеще значимыми, физически ощутимыми и растянутыми во времени до бесконечности. И теперь он задумался: было ли что-то в его жизни, что по своей волнующей силе могло бы соперничать с бросанием горстки земли на отполированную, отражающую его продолговатую, уродливо изогнутую фигуру крышку гроба Джеймса Бьюкенена «Баки» Барнса?
    [indent]По мере поглощения рома смутная мысль о том, что Баки мертвее мёртвого, то лёгким туманом, то тяжким дымом на грани сна и действительности сливалась с несбыточными мечтами о совместном счастье. Встроить эту предпосылку как исходную в свою парадигму мышления Стиву было мучительно сложно, ведь смерть и Баки никак не вяжутся друг с другом, точно жидкости различной плотности в одном коктейле. Сама противоположность смерти, Баки не должен был умереть – кто угодно, но не он, только не он; это неправильно, нелогично, всё равно, что выключить солнце, понадеявшись на щадящий лунный свет. В его прозрачные мысли вливалось это мутное принятие, будто поднимающийся со дна кристально-чистого ручья песок. Воображаемый мирок, где они оба женаты на острогрудых красотках, имеют по несколько опрятно-причёсанных карапузов, одинаковые кукольные домики, обшитые сайдингом и охраняемые золотистыми ретриверами, да бирюзово-голубые, цвета акриловых ванн, автомобили с хромированными решётками радиаторов, а субботние вечера проводят в своём тесном кругу на природе за бутылочкой пива и разговорами о былых сражениях, с треском шёл по швам. Ужас невосполнимой потери, наплывая на разум облаком слезоточивого газа, заставлял Стивена страдать и жаждать душевного покоя у пистолетного дула. Если это, конечно, поможет ему избавиться от затянувшейся болезни под названием «жизнь».
    [indent]Вдруг, когда Стив с опухшим от алкоголя и рыданий лицом допивал уже не первую бутылку рома, снаружи по мокрому зеркалу мостовой ритмично застучали набойки женских туфель. Это был не лязг подкованных копыт, не звон рассыпавшихся патронов, не стук металлического наконечника трости, это был именно цокот женских каблуков – большой почитатель женского пола, Стив ни с чем бы его не перепутал. Он не переставая дивиться мужественному легкомыслию женщин, что, чудом уцелев во время бомбёжки, красили губы и надевали туфли на каблуках, чтобы пританцовывать среди дымящихся развалин. Неопределённо хмыкнув в пустоту, Роджерс не обернулся, хотя цокот каблуков кощунственно вторгся в его безутешное горе и поверг в недоумение. Наконец, заслышав за спиной тихий шорох одежд, он не спеша поднял посоловелые глаза и увидел перед собой девушку в прямом, ниспадающем фалдами плаще цвета русской горчицы, чулках в тон морской волны, кожаных туфлях с золотым ремешком вокруг подъёма стопы, с ржавыми вьющимися волосами и глазами цвета желудя. Раскрасневшийся кончик её носа слегка лоснился, а на ресницах повисли капли ни то дождя, ни то слёз. Окружённое искрящимся ореолом чуть влажных волос миловидное личико, тем не менее, принадлежало отнюдь не чувствительной натуре из нуарных детективов. Ошибки быть не могло: это была мисс Картер, которая так хорошо приспособилась к грубому оптимизму и распущенности солдат, что могла быть и практичной, и равнодушной, и колючей настолько, что к ней интуитивно не хотелось приближаться. Сколько ж времени он тут провёл, что даже невозмутимая Пегги Картер спохватилась на его поиски?
    [indent]Как возбуждённый таинством созревания подросток, очарованный близостью женщины и смущённый всякой возникшей между ними неловкостью, Стивен по-настоящему страдал в присутствии мисс Картер. Ему стоило больших усилий начать этот разговор с банальности, вроде невозможности напиться из-за действия сыворотки, на что Пегги не без скрытого довольства отозвалась фразой о том, что его метаболизм в четыре раза быстрее, чем у среднестатистического мужчины, вогнав тем самым Стива в краску. Благо, в помещении было темно, чтобы она могла распознать его смущение. Мало кто догадывался, что они на протяжении нескольких месяцев состоят в интимных отношениях; глядя на Пегги – такую красивую, гордую, смелую, холодную – со стороны, Стив и сам в это едва верил. Но он изведал все уголки её тела, которое контуражем угадывалось под размашистым плащом. Он знал местечки, где её кожа была наиболее гладкой и начинала краснеть от смущения, где заметно просвечивает сквозь кожу дрожащая венка, знал каждую изумительную складочку, появляющуюся при изгибе, каждую впадинку, где можно наблюдать соляные наплывы влаги. Знал, как её тело выражает восторг, смущение, боль. Он знал её запах, которым после проведённой вместе ночи пропитывался насквозь, точно губка, и который не хотел смывать, пока он полностью не выветрится. Он впервые переспал с ней в США, за день до её вылета с полковником Филиппсом в Европу. Отмечая отъезд, они напились в пустом крыле казармы, полностью отведённом под нужды мисс Картер, ведь она на тот момент была единственной женщиной в полку; вернее, напилась тогда Пегги, а он, опять же благодаря своему метаболизму, остался трезв, как стёклышко. На утро оба отнеслись к случившемуся со свойственным молодым людям легкомыслием, с молодеческим пренебрежением, как к атрибуту своей субкультуры: ведь нет ничего зазорного, если двое свободных людей подчиняются случайному обнажению страсти, если забудутся вместе на открахмаленных простынях, целостные и завершённые, как новорождённые. Солдатам Дяди Сэма не до нежностей и сантиментов, ведь так? Оба исходили из того, что если не хвататься за первое, попавшееся под руку, если не паниковать и не метаться, они непременно встретят и вызов, и нежность в друг друге, но не слишком терзались отсутствием между ними любви. Во всяком случае, Стив был убеждён, что для Маргарет всё это было не более, чем ни на чём завязавшейся и ничем не кончившейся интрижкой. Она была эффектной, созревшей для телесного удовольствия девушкой, во внешности и манерах которой нет ни малейшего изъяна, и, как и многие красивые женщины, по мнению Стива, должна была быть ветрена, как Афродита, сегодня любя Париса, а завтра Адониса и ценя в побывавших в её спальне мужчинах обезьянью брутальность, напористость и бесцеремонность. В конце концов, она в упор его не замечала, когда он был тщедушным задохликом, но отдалась ему почти без упорства, стоило ему принять форму помешанного на красоте собственного тела культуриста. Подобную перемену в поведении мисс Картер с подачи опытного дамского угодника Баки Стив воспринимал как пляску гормонов и интуитивную заботу о своём женском здоровье. За себя же он был спокоен, потому что этот выбора ему никто не навязывал – ни друзья, ни судьба, ни случай; этот выбор он сделал сам, как только увидел её впервые на разводе. Находясь рядом с Пегги, он старательно избавлялся хоть от малейшего проявления человеческой нежности и чуткости и входил в образ ни знающего заячьей робости самца; но как бы он ни пытался шифроваться, он был в неё влюблён, и поэтому был максимально уязвим, ведь когда мы влюбляемся, нас бросает в дрожь от рутинной жизни, и мы наконец ощущаем, как беззащитны в своей натуре все человеческие существа. У него двоилось ощущение близости с Пегги: он мучился в её присутствии и с трудом выносил минуты, не проведённые в суматохе страсти с ней, он не давал ей никаких обещаний, но, раскалённый лежа с ней на влажных простынях, отчаянно хотел «чего-то определённого». Когда все его органы дивно трепетали в ожидании оргазма, ему казалось, что вот-вот это сверкающее «что-то» накроет его с очередной волной удовольствия, но ослепление меркло и он снова оказывался ввергнут в пучину неопределённости. И больше самой этой неопределённости его сердило то, что ему гордость не позволяла расставить в их отношениях все точки над «i» и избавиться от преследующей его тревоги.
    [indent]Когда Пегги, в секунду, что пронеслась между мыслью и интуитивным движением, сама отыскала себе уцелевший стул и заговорила с ним, Стив, вопреки потугам сохранить невозмутимость, почувствовал, что всё же был потрясён её появлением до глубины души и не мог внятно изъясняться. В ней было столько беспокойной жизни, что в какой-то момент он патетически подумал, что готов был пожертвовать ею вместо Баки, но тут же со жгучим чувством вины и стыда одумался, ведь это интуитивное, неосознанное движение души провоцируют слабость и уныние. На миг черты Роджерса неузнаваемо исказило волнение, и его с головы до ног обдало обжигающей волной: впервые он ощутил в себе, в той пустоте, что остaлaсь после потери другa, теплоту. Но это согревающее тепло быстро сменилось ментоловой промёрзлостью осознания... Лишь бесстрастная механическая вежливость заставила его ответить Пегги что-то не впопад. Она видела рапорт, она знает, что Баки остался бы жив, сумей он его спасти, протяни он руку чуть дальше – не хватило буквально одного рывка, отделяющего Джеймса от смерти. Вглядывaясь с пугaющей ироничной улыбкой в прошлое, он не мог отделить события того дня от собственного «я», непременно видя в себе причину трагедии: это он надоумил ребят напасть на Земо по пути следования, это он взял с собой Баки и Гейба, когда вполне мог справиться в одиночку, это он не рассчитал риски и не продумал страховку, это он не уследил за Баки и позволил ему умереть – вина за смерть друга полностью лежала на нём, а не на людях Гидры, Земо, Красном Черепе или каменистых ущельях гор. Стив, как преступник, оставшийся на свободе, отныне жил в вечном страхе, от которого можно было избавиться лишь
    искуплением своего поступка. Но какое может быть искупление, если человека, перед которым нужно загладить вину, больше нет? Ему ничего не оставалось, кроме как встретить этот удар судьбы с мужеством, готовностью и стоицизмом заключённого, заочно смирившегося с решением суда, будь то оправдательный вердикт или смертный приговор.
    [indent]Внезапно простуженный голос Пегги скорбно умолк, и только тьма соединяла их. Не смотря на неё, Стив ощущал её близость – она была на расстоянии вытянутой руки от него. И вдруг у него родилось дикое желание, чтобы после всего, что между ними было, у него с Пегги что-то продолжалось. Такое понимание не могло пройти зря. Ему хотелось сейчас притянуть её к себе за руку, усадить себе на колени и крепко-крепко прижать к груди, горячо зацеловывая пахнущую каким-то маслянистым орехом макушку. Но он не сделал этого, потому что не чувствовал в себе достаточно силы казаться невозмутимым в случае её возможного «нет». Стив выработал из своей слабости силу и уже много лет не плакал, потому что привык всегда быть одиноким, но сейчас ему больше всего на свете хотелось, чтобы его пожалели, утешили, может быть, даже обняли. Но не мог же она сказать Пегги, что последний раз его кто-то пожалел, когда он учился в средней школе, и сейчас ему нужно это удовлетворяющее несексуальный голод объятие как залог того светлого будущего, на которое он не переставал надеяться, стойко вынося удары судьбы. Зато он почувствовал её неудержимое желание сказать ему слова утешения:
    [indent]– Ты сделал всё, что мог, – вкрадчиво проговорила Пегги с ноткой английской чопорности в голосе; он, казалось, улавливал эти интонации из далёкого детства, когда к нему подобным образом нравоучительно-нежно обращалась мать.
    [indent]Слабое оправдание такому сильному человеку, как он, с горькой ухмылкой на губах подумал Стив. Вряд ли Джеймс согласился бы с этим утверждением, ведь он верил в него, единственный из всего Бруклина, кто по-настоящему в него верил; он верил, что для Стивена Гранта Роджерса поистине не существует ничего невозможного, особенно после того как его приняли в ряды новобранцев. У Стива ушах до сих пор стоял его последний крик, пронзительно звонкий и звенящий, отдающий вибрацией куда-то в горло, с которым нутро человека замораживается и оттого звенит, разбивается вдребезги и звенит. Вдребезги и звенит... Без Баки он чувствовал себя отверженным и одиноким, что не находил себе покоя, окружающее терзало его: даже в монотонном шуме дождя ему слышались отголоски вины, обида и разочарование.
    [indent]– Ты верил в своего друга? Ты его уважал? – сидя напротив в мужского кроя плаще, ласково допытывалась Пегги, но её страдальческий взгляд, её костистое лицо, обтянутое кожей, вставали перед Стивом, как в тумане, – мисс Картер сейчас была для него не более, чем мимолётным видением из какой-то из полузабытых прошлых жизней.
    [indent]– Тогда перестань бичевать себя, – с карминно-красной помадой на губах и косой волной жёстких каштановых волос, изящно прикрывающих лукавый карий раёк правого глаза, Пегги даже в разгар войны демонстрировала подлинную утончённость: не забывая, что ей нужно очаровывать и частенько притворяться дурочкой, она была очень мудрой женщиной, которая была хозяйкой ситуации, осознающей всё, что она делает.
    [indent]Капитан Америка был сейчас так беззащитен, так слаб, что, казалось, готов был отказаться от борьбы и сдаться в любой момент. Но Пегги подводила его, как уступчивого ребёнка за руку, к той необходимой интимной революции личности, которая нужна была ему для переосмысления своей жизни. Она презирала всякую слабость, червём подтачивающую душу. Презирала она и силу, неизменно приводящую к разрушению. Глядя на неё, полную мятежной ярости и мстительности, Стив невольно почувствовал себя человеком, который надумал утопиться в солёном озере, но оказался вытолкнутым на поверхность: его сила меркла перед силой Маргарет, и весь он со своей болью смотрелся жалко, как плохонькая пародия на комиксного Капитана Америку.
    [indent]– Не отнимай у Барса права личного выбора: он погиб с верой, что ты того стоишь, – мягким, но уверенным голосом произнесла она с поразительной ясностью, с которой безошибочно разбиралась в вещах и событиях, не имевших к ней непосредственное отношение.
    [indent]Он, возможно, не поверил бы её утешениям, если бы не встретил взгляд её смотрящих с нежностью и тревогой глаз, которые, как ночное небо, отражали весь космос. Перемену, произошедшую в Стиве после её слов, было не понять разумом, не зафиксировать на бумаге, словно на него подействовало какое-то магическое заклинание. И её голос, жгучий, пылающий голос, он воспринял душой с трепетом и болью, и наконец на него сошло утешение. Он не сказал ей: «Ты права», но эти слова как будто повисли в пропахшем геосмином воздухе, когда он окрепшим тоном проговорил:
    [indent]– Шмидт мне заплатит, – в морозных сумерках пар его дыхания смешивался со светом ночника и напоминал те белые кружочки, что рисуют в комиксах возле рта говорящего. – Я буду сражаться, пока вся Гидра не станет пеплом, – произнося это, Стив был охвачен смятением, гневом, злостью, и оттого его переполняло желание растерзать всю Гидру в клочья голыми руками.
    [indent]Ожесточение коснулось души Стива, навалившись, как косматый медведь-шатун, а затем потихоньку вызрело в беззлобную, не кровоточащую, как запёкшаяся рана, ненависть, которая теперь стала лейтмотивом его жизни и испарением его тела. Он старался не задаваться рвущим душу в клочья вопросом, за что умирали его сослуживцы, молодые совсем ещё ребята, многие из которых даже ни разу не целовали женщину, – он подумает об этом потом, на гражданке, когда кончится война и лопнут насочившиеся нарывы. У него никогда не было жажды убивать себе подобных, и, хотя убийство было неотъемлемой частью войны, Стиву каждый раз приходилось ломать себя, чтобы лишить другого человека жизни, что было для него самого микроскопической смертью; но Гидра – это совсем другое. Это были не люди, а звери – на двух ногах, говорящие, но звери. Раз это были звери, то ничего человеческого по отношению к ним не остаётся. Со смертью Баки Стив окончательно избавил себя от нравственных обязательств перед примкнувшими к армии Красного Черепа, не испытывая к ним больше ни жалости, ни пощады. Их всех надлежало перебить, как загнанную в засаду дичь. Перебить в раже ослепления, покуда не вспомнит, что он когда-то был человеком.
    [indent]– Ты будешь ни один, – тут же участливо подхватила Пегги.
    [indent]Стив почему-то чётко запомнил тот момент: вот они посреди опустевшего помещения, оцепенели в каком-то неловком замешательстве; он подпирал спиной холодную спинку стула, не дающую телу бессильно обмякнуть и тёплой жижицей стечь на пол, и смотрел в туманное марево перед собой; она стояла у ночника с отблесками как будто слёз на лице; промозглый зимний ветер опустошал улицы, подметая листву. Слышались звуки капели – с крыши бара, с кровли вывернутого наизнанку взрывом козырька, с ножек запрокинутых на столы стульев вокруг стекала вода. В воздухе был разлит сладковатый аромат рома. И мир сомкнулся до крохотного огонька светильника, что трепетал на ветру, точно удалившийся от берега парусник.
    [indent]Вдруг Стив почувствовал, что его что-то нежно кольнуло нижнее веко и по коже покатилась крохотная капля – непрошенные слёзы, кровь? Он поднял глаза к затянутому ночными облаками зимнему ночному небу и увидел, что над городом тихо-тихо шёл снег. Снежинки как миллионы бриллиантов сыпались повсюду, кружа в прохладном ночном воздухе. Снег, покрывающий неровным слоем все поверхности, тут же покрывался ледяной коркой и оседал, отражая свет, словно скол слюдяного булыжника. Глядя на пестреющую перед глазами стену снега, кажется, что мир – недорисованная картина, состоящая из миллиардов точек, в расстоянии между которыми просвечивается белизна не закрашенной бумаги. Снежинки в заснеженных волосах Пегги отчего-то вызвали в Роджерсе необъяснимый, мистический интерес. В каждом извиве её причёски жил тот же ослепительный блеск, что шёл от снега, который испускали прохладные снежинки, сливаясь в сплошное сияние. Казалось над головой у Пегги засветился нимб. Стив сделал вздох, заполняя себя морозной свежестью ночи до кинжальной рези в лёгких, и протянул к ней руку, накрыв её лежащую на столе расслабленную кисть и пожав её тонкие холодные пальцы – робко, нежно, потрясённо. Он всё ещё избегал разговоров о Баки из чувства признательности, но чувствовал потребность в общении, поэтому выбрал тему, далёкую от создавшейся ситуации:
    [indent]– Потанцуешь со мной?
    [indent]Партнёр, которого он терпеливо ждал всю жизнь, не размениваясь по мелочам, был с ним, под куполом бурого, как многослойный бинт, пропитавшийся вызревшей на поверхность кровью, зимнего неба. Очутившись один на один с мисс Картер, где-то в самой глубине души Стив ощутил по крупице возвращающееся к нему ощущение счастья, и это сделало его другим человеком...

    [icon]https://forumupload.ru/uploads/001b/2f/0f/327/384930.gif[/icon][sign]https://forumupload.ru/uploads/001b/2f/0f/327/635503.gif[/sign]

    Подпись автора

    https://forumupload.ru/uploads/001b/2f/0f/327/826476.gif  https://forumupload.ru/uploads/001b/2f/0f/327/282810.gif

    +1

    3

    Страх опасности в тысячу раз страшнее самой опасности. Найдя самую тонкую щель и заползая через неё в сознание и душу, он клубится и травит, лишает возможности даже не принимать единственно верное решение из множества вариантов, а просто мыслить, о чем угодно, кроме него самого. Мыслями возвращаясь к нему снова и снова, теряешь способность адекватно воспринимать реальность и адекватно же на неё реагировать. Самого крошечного, ничтожного шанса страху достаточно, чтобы подчинить себе разум, овладеть телом, пошатнуть уверенность и подсечь даже волю, крепкую настолько, что ей, как казалось ещё недавно, можно было забивать гвозди. Стоит только позволить, и страх сожрет тебя всего, обглодает до косточек и, если вдруг ему будет мало, высосет из них, раздробленных, ещё и костный мозг. Он сожрет, и вопрос в какой-то момент времени станет уже не в «если», а в «когда». Просто потому, что он на это способен. Человек на это способен. Венец творения, совершеннейший и превосходящий видимых существ, был способен уничтожить себя сам, рук и сил чужих прикладывать не пришлось бы. Находясь на вершине пирамиды он, тем не менее, порой был несчастнее всех тех, кто был на ярус, два и далее ниже, раздираемый не только инстинктами, но внутренними противоречиями, которые сам и порождал. Он был несчастен, рисуя и оживляя своих демонов, а затем повиновался им, во всем следуя по пятам. Он был несчастен, самолично загоняя себя в тупик и угол, но был способен обнаружить выход, и был этим счастлив. В этом была его трагедия и слабость, но в этом же была сила. Человек порождал тени, но сам же их развеивал.
         Обладая врожденным чувством времени, Маргарет обыкновенно легко ориентировалась в его потоке. Она интуитивно знала ещё ребёнком, сколько времени ей понадобится, чтобы сделать наказанную матерью мелкую работу по дому и успеть в булочную, знала, когда пора возвращаться домой к ужину, чтобы избежать выговоров, нравоучений и, возможно, даже запретов, знала, сколько времени ей потребуется, чтобы сделать определенную работу и сколько, чтобы оказаться в нужном месте не раньше и не позже, а вовремя, подобно шедшему по пути составу, у которого есть четкое расписание. Сутью Пегги всегда было движение, и этим она как нельзя лучше вписывалась в суету настоящего и суматоху жизни. Она делала шаг, останавливалась, думала и ходила снова, а всякая ее передышка значила только подготовку к следующему движению и совсем чуть—чуть была взята на то, чтобы отдохнуть и оглядеться во всем происходящем. Пребывать в состоянии покоя исключительно ради покоя и созерцания окружающей действительности она не только не могла, но даже и не умела. Интуитивно ощущая время и находясь в постоянной динамике, Пегги чувствовала и своё тело, и место, и пространство вокруг, с которым странным образом не конфликтовала, хотя по всем качествам и внешнему виду непременно должна была. Беспокойный и непоседливый ребёнок, больше похожий на маленькую обезьянку, чем на прехорошенькую милую и застенчивую девочку, она делала все, чтобы от окружающего мира ей досталось: бегала, прыгала, лезла куда не надо, качалась на ветках деревьев и даже на люстре бы качалась, если б могла добраться до неё! Она рисковала обтесать все углы на столах, сервантах и комодах, что—нибудь разбить, а то и не один раз и на себя же что—нибудь опрокинуть, не удержав в границах свою энергию, ту жизненную силу, которая была в каждом ребенке, просто потому, что он - ребёнок и что с годами большинством утрачивается. Взрослея, ты становишься тяжёл на подъем, местами скучен и даже зануден, устаёшь от самой жизни, и она, словно в отместку, не бьёт уже в тебе ключом, а твоя фантазия становится тенью себя прошлой. Неутомимое беспокойство детства и юности и в Маргарет с годами взросления сменилось определённой степенностью, подкрепляемое воспитанием, которое было никуда не деть, и осознанием неправильного и правильного, приличного и неприличного поведения, но в ней осталась частица того огня, врождённый темперамент, в котором каждодневно сгорали меланхолия, уныние и душевная маета. Она стала одной из тех людей, которые своим появлением вызывают странное непонятное чувство: то ли желание подобраться, то ли общее оживление, когда воздух с их присутствием будто вибрирует, наэлектризованный квинтессенцией внутренней энергии. В ее движениях были порывистость и резкость, казалось, целиком противоречившие гибкости и местами мягким и нежным линиям всей фигуры, и она была как будто готова вот вот с чем—нибудь столкнуться и далеко ли, близко ли отскочить, подобно гимнастическому мячу и в непредсказуемой траектории своего движения непременно задеть что-то очень важное. Но, раз от раза, с ней ничего подобного не происходило, и обьяснялось, должно быть, чудом адаптации, свершившимся с взрослением. Чувство времени почти не подводило Пегги, вдобавок поддерживаемое её привычкой носить на запястье левой руки часы, на циферблат которых она частенько поглядывала. Этим она создавала у окружающих впечатление, что тяготилась тем, что происходило и спешила куда-то, где её ждали люди или дела куда более важные.
         Когда Маргарет случалось выпадать за границы времени, появляясь где-нибудь то сильно заранее, то опаздывая, порой безнадёжно, а тело никак не могло совладать с предметами и пространством вокруг, вдруг некстати на что—то натыкаясь, что-то роняя и обо что-то спотыкаясь, это почти всякий раз носило волевой характер. Свой, когда ей подобное безобразие, коим она именовала его про себя, было за чем-нибудь нужно, или чужой, по силе равный ее или превосходящий, которому она добровольно следовала, разрушая существовавшие годами паттерны. Это становилось понятно хотя бы потому, что собственная рассеянность и неуклюжесть, в любой другой момент раздражавшая, потому что были так непохожи на неё, не вызывали никаких негативных эмоций. Разве что чуть—чуть, но чуть—чуть, как известно, не считается. Никто не думал ни назвать ее поведение странным, ни, тем более, искать его причину, списав на то, что она — женщина, что поднялась утром с кровати не с той ноги или просто невыспалась, что было бы не так далеко от истины. Пегги была влюблена и теряла не только аппетит и покой, но и сон, поглощаемый эндорфиновым вихрем, утягивающим за собой и ее, и объект ее влюбленности, к ней неравнодушный. Со Стивом Пегги путалась и во времени, которое то растягивалось с ним как жвачка, то неслось галопом, и в самой себе, потому что привычно расположенные раньше по полкам чувства с его появлением тоже спутывались, а привычное же ощущение контроля ускользало из рук. Контроль был не ее или не только ее, и это настолько же отталкивало, насколько манило. Оно было настолько душным, горячим и сладким, что хотелось заворачиваться в него, как в одеяло, дышать им и питать его собой, своими эмоциями и чувствами, уступая ему, будто совершая ритуальное жертвоприношение, чтобы его задобрить. Чтобы оно не сожрало ее, не сожгло и не уничтожило, видя ее ярое сопротивление и желание сохранить себя в первозданном виде, какой она была в своём одиночестве. Пегги больше не была одна, и это меняло в ней и ее жизни если не все, то очень многое.
        К метаморфозам, которые ее жизнь претерпевала, Маргарет по большей части легко адаптировалась. С ними Пегги охотно мирилась, руководствуясь чем—то вроде принципа «пусть будет так, как будет», и это освобождало ее от постоянного чувства тревоги, будто она рассыпается под давлением внешнего мира, которому пытается безуспешно противостоять, границы ее исчезают, и она теряет этим больше, чем приобретает. Обычно так и было. Обычно, но в тот раз, когда в ней вдруг проснулась непонятно откуда взявшаяся событийная интуиция, иного названия не придумать, что-то пошло совершенно не так. К чувству, когда всем своим нутром она начинала вдруг ощущать, что что-то должно случиться, и ее снедала и мучила такая тревога, что хоть на стену лезь, она не смогла адаптироваться и привычным образом отпустить его, не заостряя внимание и не зацикливаясь. Этот «третий глаз» стал ей не в большей, а в полной мере наказанием, потому что ни разу не случалось, чтобы ощущение приближающейся катастрофы чем—то помогло вместо того, чтобы вредить. Воспринимать его в качестве предупредительного сигнала, когда предупрежден — значит вооружён, не получалось. Это всякий раз была задача с практически всеми неизвестными, а невозможно быть готовым к тому, о чем ничего не знаешь, но что вдруг предчувствуется. Невозможно решить задачу, если не знаешь хотя бы части условий. Бессмысленное ожидание в неизвестности порождало собой деструктивный страх, вытягивающий жизненную силу, мешающий принимать решения и думать о чём —нибудь, кроме него. Это был не тот же страх, что испытываешь перед экзаменом, который мобилизует внутренние резервы, он был изнуряющим, и он не помогал, хотя это было естественное предназначение страха — помогать и сохранять. От этой тревоги практически не удавалось отвлечься, и она проходила бесследно только в тот момент, когда пропасть разверзалась перед ней и Маргарет  понимала, что вот оно то, чего она боялась, ее воображаемый страх и ужас обрёл наконец форму и этим приносил свободу и мыслям, и действиям. Потому что с формой можно было что-то сделать, а с воображаемым ужасом нельзя, он захлёстывал как волна и не оставлял шансов. Пегги научилась распознавать это ощущение безошибочно, но ещё не научилась преодолевать его, перешагивать через него, мысленно доказывая себе бессмысленность подобных переживаний, потому что она все равно ничего не сможет с этим сделать. Лучшее, что она вообще могла бы сделать — не впадать в ледяное оцепенение.
        Ещё какой—нибудь год назад Пегги не имела в своей жизни понятия о чём —нибудь подобном, никогда не верила в предсказания и всякую эзотерическую чепуху и это ощущение, когда оно впервые в ней появилось, связала ни с чем иным как с физическим недомоганием. Ей казалось, что она простудилась, потому что не могла ничем иным объяснить это жжение за грудиной, будто там ворочалось что-то, и это что-то хотелось оттуда достать и выкашлять его наружу казалось лучшим из возможных вариантов. Так Маргарет порой заходилась каким-то неестественным сухим надрывным кашлем и ловила на себе сочувственные взгляды, и с благодарностью принимала предложенную воду, которая помогала заглушить эти ощущения — психологически это срабатывало. В моменты подобной сумасшедшей тревоги Пегги не знала куда себя деть, что-то привычно делала, пытаясь отвлечься, но мыслями всегда то и дело возвращалась обратно и снова чувствовала как скручивает внутренности, и накручивала себя по кругу, рискуя сойти с ума. Она вспоминала свою престарелую тетушку, у которой на смену погоды всегда начинали ныть суставы, и чувствовала себя такой же старой, хотя ей было немногим больше двадцати лет. Впрочем, может быть ей и было больше, чем эти двадцать, намного больше, и эта способность ощущать нутром приближающуюся катастрофу выработалось в ней в ответ на мир, который окружал ее, состоящий из смерти, боли, потерь и страданий. Тот, который она сама выбрала и к которому в определенной мере кощунственно привыкла, свыкнувшись со многими вещами и перестав воспринимать их как нечто, выходящее за рамки понимания обычного человека. И что эта тревога, которую она порой испытывает — отражение всей сути ее теперешнего существования, которую она игнорировала по большей части, потому что если бы нет — давно впала бы в безумие, но которая все равно прорывалась всплесками и находила выход. 
        При всей однозначности и яркости, это ощущение возникало обычно как будто на пустом месте, у него не было предпосылок. Пегги не просыпалась с этим муторным чувством, ему не было ни предшествующих дурных снов, ни каких—нибудь примет, которые сулили бы несчастье, не было нехороших ассоциаций. Нельзя было сказать наверняка откуда оно берётся, редкое, но меткое, всякий раз заставляющее пренебречь всем в мире и самим миром, кроме него самого. Не стал исключением и этот раз, когда Маргарет без особенной на то причины обуяла непонятная тревога, ведь ничего такого, чего ни происходило бы до и с чем она бы ни сталкивалась уже, не было. Тем не менее зиждевшаяся непонятно на чем тревога росла и крепла, в желудке сворачивался тугой холодный ком, а голову не покидала мысль что, должно быть, что-нибудь случилось со Стивом, потому что с кем ещё бы могло? Эта мысль, ещё недавно казавшаяся ей совершенно абсурдной, обрела форму и границы, и вот уже Пегги была готова в неё поверить, даже верила в неё и не находила себе места. Ей стало казаться, что все они отсутствуют слишком долго и это непременно должно было значить что-то плохое, а не некоторое допустимое отклонение от плана, в чем не было ничего необычного. В конце концов, план нередко менялся в последнее мгновение или в самом процессе, когда Капитан Америка находил в нем дыры, способные существенно повлиять на исход, делая его неоднозначным. Согласиться с ним, допустить подобную вероятность можно было разве что других вариантов не было, но и тогда из него выжали бы максимум возможного. Стив бы выжал. В этом Пегги как раз не сомневалась, потому что не сомневалась в нем самом. Если выход был, Стив бы его нашёл, если бы возможность была — он бы ее использовал. Сделал бы все, что мог, сделал бы даже больше, просто потому что не смог бы иначе, даже если бы для этого понадобилось поставить под угрозу свою жизнь. Циркулирующая в его организме сыворотка, беспрестанно им вырабатываемая в количествах, необходимых для поддержания жизненной негасимой силы, ведь отнюдь не гарантировала ему бессмертия и полной безопасности, в чём — то даже наоборот. О чём—то подобном она задумывалась только в подобные редкие моменты, но тем было ей хуже, потому что эта мысль только добавляла неустойчивости и тревоги, совершенно выводя из равновесия. Сыворотка принесла с собой не просто физическое и ментальное превосходство, а на грани с ощущением неуязвимости, что способно было обернуться против себя же. Пегги терзала мысль, что будет, если однажды Стив сделает больше, чем позволят его возможности и сломается, погибнет ли как тело или как личность. И что это, может быть, происходило с ним сейчас, ведь такое было возможно, на это испытываемые эмоции казалось списать проще и понятнее всего. И хотя она понимала, что даже произойди с ним именно это, это был бы лучший для него исход, потому что в противном случае он не смог бы дальше жить. Если бы не сделал все, от него зависящее, если бы не поступил правильно, как сам считал. Маргарет это понимала, но что-то не давало ей успокоиться этим пониманием, она не могла думать ни о чём другом, с большим трудом отвлекалась на текущие заботы и моментально проваливалась в свои тревоги обратно, стоило только ослабить неусыпный надзор. Она так была поглощена своими эмоциями и попытками взять их под контроль, что пропустила тот самый момент, когда жизнь вокруг и так кипевшая, пришла в совсем иное движение, что случалось всякий раз по возвращению Капитана. В воздухе повисла атмосфера из смеси любопытства, суеты и превентивного торжества, потому что, в самом деле, едва ли кто-то здесь всерьез считал, что задуманное Капитаном Роджерсом может не воплотиться. Маргарет буквально набросилась на первого попавшегося ей навстречу человека с вопросами, неспособная выдерживать больше ожидание, даже несмотря на то, что для того, чтобы подтвердить или опровергнуть свои опасения, убедиться воочию, ей понадобилось бы меньше пяти минут. Своими вопросами, тем, как и что она говорила, она ставила под сомнение всю свою предшествующую линию поведения, когда не только старалась скрывать от окружающих свои к Стиву чувства, но и даже тот факт, что их могло бы связывать что-то помимо общего дела. Ее первый вопрос был не о том, вернулась ли группа, а жив ли Капитан и выдавал в ней не просто заинтересованного в общем успешном исходе задания, а исключительно неравнодушную, откровенно заметно встревоженную влюблённую женщину. Пегги в который уже раз следовало благодарить людскую погружённость в свои собственные проблемы и что миру не было до неё никакого дела. Получив на свой вопрос утвердительный ответ, Маргарет сразу ощутила такое облегчение, что вся ее тревога, казалось, унялась разом, а озабоченности на лице куда-то спешащего человека, которого она, похоже, сильно задерживала, она не заметила. Она не уловила в нем смятения, недоумения и недоверия, чувства общей растерянности и дезорганизованность, как будто случилось что-то, что вывело его из привычного состояния, потрясло его и он будто совершал все действия по привычке, шёл куда-то и что-то делал. Пегги поняла это только, когда увидела Стива, и ее тревога, до того словно испарившаяся, вернулась снова в том же виде или даже большем.
           Что-то происходило или уже произошло, это было теперь не предчувствие, а существующая реальность. Это что-то изменило саму атмосферу, ощущалось интуитивно, даже если на первый взгляд казалось, что все происходит примерно так же, как и много раз до этого. Внешне похожая, картинка перед глазами тем не менее разительно отличалась от предыдущих, в мелочах, но отличалась. Это было как задание «найди десять отличий», много мелких дьяволят, спрятавшихся в деталях. Привычный Стив, бывший самим собой, будто бы и не был им вовсе. Он как будто застыл, был медленен и именно неповоротлив, хотя никогда не отличался суетливостью, а говорил привычно таким моментам коротко и односложно, но в то же время как будто глухо, что Пегги приходилось напрягать слух, чтобы его расслышать и, она была уверена, дело не в том, что она стояла дальше всех. Черты его лица заострились, как у смертельно больного человека, который стоит на самом краю, а его взгляд, которым он окидывал окружающих и был этим взглядом, взглядом мертвого человека, пустым и равнодушным, как будто всю жизнь из него выпили, как лимонад через трубочку. Он смотрел этим взглядом на них всех и ни на кого одновременно, а, если и задерживал его на ком—то, то смотрел как бы сквозь, не замечая самого человека. Таким взглядом он смотрел и на неё тоже, и она не была уверена, что ее видит. Он смотрел так на всех и, поражённая этой возникшей в нём за каких-то пару дней переменой, она не могла не задаться вопросом, смотрел ли он так же на своего лучшего друга, когда смотрел и не видел. Пегги раза три обвела присутствующих в комнате, все время пытаясь найти Баки, пока не поняла, что его нет, и это осознание было для неё сравнимо с раскатом грома. Баки всегда был здесь, всегда рядом со Стивом или в его поле зрения, был его тенью и продолжением, его прикрытием и громоотводом всю жизнь, но каждый раз по разному. Что такого должно было случиться, что его вдруг не было на привычном ему месте, Баки был ещё одной деталью, выпавшей при сравнении картинок, и этот факт, нелепый в абсурдности ошеломил Пегги настолько, что она задалась вопросом, где сержант Барнс и неловко произнесла его вслух, хотя на деле не собиралась обращаться ни к кому, кроме себя. Вопрос сорвался с языка прежде, чем она успела подумать, к тому же ей казалось, что вовсе не сказала даже, скорее пробормотала себе под нос, но ее вдруг услышали абсолютно все и воззрились на неё одновременно с укором и жалостью, как на человека, сказавшего какую-то бесцеремонность и глупость. Маргарет в буквальном смысле хотелось провалиться сквозь землю или хотя бы зажать себе ладонью рот, но было уже поздно, все уже было сделано. На неё смотрели все и в помещении в этот момент повисла такая тишина, что ей, казалось, было слышно тиканье часов на ее запястье, но хуже были не взгляды, а взгляд одного человека. Стив тоже на неё смотрел и в момент, когда она так неосторожно, пусть и без умысла, но напомнила ему о случившемся, причиняя этим боль, в его глазах вспыхнула такая мука, что она на миг задумалась, что лучше бы умерла сама. Страдание, вина, сожаление и боль потери оживили на мгновение его до того мёртвый взгляд, как он снова потух, покрываясь той же ледяной коркой, плотной и глухой настолько же, насколько было сказанное им вслух односложное: «Погиб», потому что никто больше не решился. Разговор вновь вернулся в прежнее русло, будто ничего не было, но сама Пегги не могла избавиться от этого, больше — она не могла забыть тот обжегший взгляд.
         Меньше всего ей хотелось стать причиной чего-то подобного ещё раз, к тому же она никак не могла избавиться от ощущения, что теперь всякий раз, по крайне мере пока, будет являть собой Стиву живое напоминание и страшилась этого, стараясь попадаться на глаза в тот день как можно меньше. Впрочем, боялась безосновательно, потому что хоть они и не оставались наедине, прилюдное отношение к ней Стива никак не изменилось, в его взгляде не было ни скрытой на неё обиды, ни ею разочарования. В нем, как ей казалось, не было вообще ничего, кроме укора исключительно себя самого. Его сжирала вина, Пегги это видела и как бы ее ни жгло изнутри желание попытаться переубедить его, исправить эту его к себе несправедливость, она сомневалась, что имела на это право, что это было бы вовремя и просто боялась сделать ему ещё больнее. Тем более, судя по тому, что он все время был как нарочно занят на виду или пропадал из поля зрения вовсе, не оставляя им шанса остаться вдвоём, Пегги ничего не оставалось как решить, что ему это не нужно, может быть пока, может быть и вовсе, хотя о последнем думать хотелось меньше всего. Не хотелось верить, что он всю оставшуюся жизнь проживёт узником вины, которой не было, несмотря на то, что сам он верил в иное. Пегги хотелось верить, что ему просто нужно время, чтобы свыкнуться с потерей, самое небольшое, но время.До похорон они практически не виделись и не разговаривали, а после он привычно быстро исчез, что было объяснимо в большей степени, чем если бы он остался, но Маргарет все равно как будто ждала чего-то другого. Словно это должен был быть тот момент, после которого что-то изменилось бы, должно было измениться, но ничего не менялось. Все осталось по—прежнему, и Пегги больше не могла на это смотреть и ничего не делать. Не могла видеть, как Стив сам добивает себя, не оставляя шанса, может быть и вовсе думая, что его не заслуживает, но ведь это было не так, и Маргарет готова была пытаться, даже если он ее прогонит. Все то время, пока Пегги потратила на его поиски, она заготавливала про себя целую речь, но когда наконец нашла, все ее ладные формулировки стёрлись, оставив вместо себя всего одно предложение.
    Ты ни в чем не виноват, — почти прямо с разрушенного порога заявила она, емко обрисовывая свою позицию относительно всего произошедшего ещё до того, как ее, похоже, заметили. Та решительность, с которой она говорила, лишала любого и сразу всякой иллюзии эту ее уверенность поколебать. С той же решительностью Пегги прошла вглубь полуразрушенного помещения, удивительным образом в своём стремительном порыве ничего не задев, ни обо что не споткнувшись и не зацепившись, разодрав объёмный плащ, она нашла себе стул и решительно же уселась напротив, показывая, что никуда не уйдёт. Пегги наконец получила возможность свободно и открыто на Стива смотреть и от того, что она видела, у неё сердце рвалось и ныло, в таком уязвимом, фактически разобранном состоянии она его нашла. Ее взгляд невольно скользнул по ряду из нескольких уже опустевших бутылок, а затем по тому, сколько ещё оставалось. Примерно столько же, а Стивен едва ли хотя бы захмелел. Любой другой человек даже от трети выпитого был уже не мертвецки пьян, а мёртв вовсе. Стив же, если пьян и был, то исключительно своей виной и страданием, просачивающимся наволю непрошеными слезами, от которых у Пегги внутри все стыло и промерзало. Они вызывали не презрение к слабости, а испуг и растерянность, понимание, что надо срочно сделать что—нибудь, обнять или как-то ещё утешить, потому что происходило что-то из ряда вон, как всегда бывало, когда подобные люди позволяли себе слёзы и вместе с тем Пегги отчаянно боялась сделать что—нибудь не то. Едва справившись со своим потрясением, она что-то говорила, с тревогой ожидая на свои слова реакции, и та отступала по мере того, как менялся у человека напротив взгляд и даже голос. Слово сжечь Гидру до тла и вовсе заставило ее вздрогнуть, так несгибаемо и однозначно оно прозвучало. Это была не угроза, а обещание и то, от кого оно исходило, не оставляло сомнений, что так оно и будет. Стив говорил зло, отчаянно и, как от всякого уязвлённого человека, кто потерял что-то или кого-то очень важного, обещание мести служило для него определённого рода компенсацией, с той разве что разницей, что он в своей клятве не остановится, что он не остынет, не передумает и не устанет. Единственной силой, которая могла бы остановить его, утомить неистовый гнев и ярость, была только смерть.
    Никто из нас не Бог, но ты можешь больше нас всех, — одному только ему и могло удастся что-то, что считалось нереальным, потому что он сам являл собой возможную невозможность, доказывал это всей своей биографией, своим деятельным существованием. Он мог совершить больше, чем любой из них, это понимал и он, и понимали все остальные, но никто так, как он, не отрицал силу обстоятельств и свою невозможность влиять на все. Он словно считал себя ответственным за весь мир и за того же Баки, что мог делать за него его личный выбор и нести за него же ответственность, будто мало ему своей. Пегги была понятна и знакома и грусть, и обида, и сожаление, и поглощающая нутро тоска от смерти близкого человека, но как можно было взять на себя ответственность за чужой выбор и обстоятельства? Это было как замахнуться на роль демиурга, не меньше. Тем более, когда дело касалось Баки. Баки не умер из - за Стива, он вообще был жив благодаря ему, был свободен и волен выбирать. К тому же не только он. Все они. - Без тебя ничего этого не было бы. Может быть, нас всех не было. Шмидт мог бы уже закончить начатое, если бы ему не мешали, не дышали в затылок. Гидра могла бы поглотить все.
         Одержимый своей идеей, Шмидт не собирался останавливаться и, вероятно, не добился ещё своей цели исключительно потому, что вынужден был разрываться на несколько направлений. С тех пор, как удалось выяснить детали его плана, полковник Филлипс не переставал повторять, что лидеру Гидры место в дурдоме, и с ним сложно было не соглашаться.
    - Сейчас? Здесь? - с плохо скрытым недоумением отозвалась она на предложение, вглядываясь в лицо Стива и не понимая, всерьёз ли он и не ослышалась ли она. Вместе с этим Пегги уже рефлекторно оглядывалась, будто примеряясь и прикидывая, было ли это вообще возможно и, если да, то как. И хотя оно, может быть, и было сопряжено с определёнными трудностями, но не невозможно точно, и это было все равно, что согласиться. У неё не было ни одного серьёзного или не очень аргумента против, да и просто не хотелось отказывать себе в этой близости. Если её что угнетало и заботило, так это расстояние между ними, хоть и в вытянутую руку, хоть она и чувствовала его ладонь своей. Это было все равно не то, этого было мало и, поднимаясь навстречу, а затем оказываясь напротив лицом к лицу, она наконец могла беспрепятственно и сколько ей хотелось смотреть на него и дышать им. Если бы можно было остаться здесь вот так, она бы осталась, несмотря на морозный воздух и не самые комфортные телу условия. Если бы можно было оставить всего Стивена себе, она бы тоже оставила. Не показывала никому, как не показывают фотографии младенцев, чтобы не сглазили, и никому бы не отдавала, чтобы не потеряли, чтобы ей не пришлось от этой потери страдать, если бы только могла. Она остро осознавала теперь этот страх потери, что могла бы Стива потерять и что ещё может и не единожды, и каким это для неё будет, тоже осознавала, а ещё осознавала свою от него зависимость и свою уязвимость, потому что его любила.
    - Ты - моё наваждение, Стив, и моя погибель, - не скрывая, она призналась ему жарким шёпотом на ухо, опаляя своим дыханием, вся вытягиваясь, чтобы дотянуться, вынуждая и его склоняться, чтобы её услышать.
        Стало ли для него это откровением, знал ли он об этом, догадывался ли, хотел ли этого или всем чем мог от этого мысленно открещивался, Пегги не знала, она об этом и не думала. Она думала о другом, о том, что с ней было бы, если бы его не стало, если бы он умер, и с ужасом понимала, что сама бы умерла. Могла умереть. Не буквально, но переносно. В ней что-то умерло бы, как в самом Стиве тогда, когда он потерял Баки.

    Подпись автора

    https://i.ibb.co/DbrHWLq/101.gifhttps://i.ibb.co/f2qvF3p/104.gifhttps://i.ibb.co/1Mccfhb/103.gif
    варьете

    +2

    4

    [indent]Когда он шёл на войну, он думал его путь освободителя будет усыпан цветами, овациями и улыбками освобождённых народов; верил, что с каждым отвоёванным клочком земли жизнь начнёт расцветать радужными красками, точно детская раскраска. Он был уверен, что, как бы ни было сложно, впереди не будет проигранных битв, ведь его вера в победу и безусловную правоту американской нации несломима. Но вместо этого его путь был усыпан, как алыми маками, развороченными снарядами трупами, которых никто не хоронил и потихоньку растаскивали по кусочкам бездомные собаки да вороны, обугленными и топорщащимися, как клоки выдернутых волос, голыми кустарниками да всюду встречали неприветливые, враждебный взгляды мирных жителей, настолько источённых и сломленных войной, что им были одинаково ненавистны, как враги, так и свои – все воюющие комбатанты, своим сопротивлением друг другу удлиняющие их страдания в оккупации. Осунувшиеся, восковые, похожие на изображения святых с греческих фресок лица их отражали смиренную печаль, а глаза без слёз смотрели плоско, точно блестящие кусочки кафеля. Люди не хотели войны – ни «быстрой», ни «священной», ни «освободительной», ни какой-либо то ни было! Многие из них хотели бы поддаться врагу, но обрести хотя бы шаткую надежду на мир, мир без ежедневных бомбардировок и обстрелов, без пожарищ и пепелищ, даже если он будет сопряжён с люстрацией и рабством.
    [indent]Высохшая старушка из Румынского села, схоронившая невестку, изнасилованную и сожжённую в ангаре не то нацистами, не то Союзниками, а до этого получившая одна за другой похоронки на трёх своих сыновей, ушедших на фронт, при вхождении союзнических войск злобно плюнула Капитану Америке в лицо, безумно бормоча мадьярские проклятия. И ей было всё равно, что сделают с ней озверевшие от недосыпа и нужды солдаты «сто седьмого пехотного». Что толку от освобождения от оккупации, когда твои родные и близкие - те, кто мог спасти этот опустевший, как будто вымерший, мир, но нечаянно и не заметно, сохранив его хотя бы только для неё - мертвы?.. Не успели их могилы порасти травой, как освободители требуют безжалостного отречения от прошлой жизни, не давая разбережённой экземе затянуться. Тогда капитан Роджерс сдержался, чтобы не хватиться за щит и одним нетерпеливым взмахом руки, каким иной раз отмахиваются от надоедливой мошкары, вытолкнуть старуху из круга гогочущих зевак, со всех сторон обступивших американских солдат. Парадоксально, но он принял плевок старой мадьярки как священное омовение, способное помочь ему очиститься от скверны, которую он в себя впустил, схватившись за оружие.
    [indent]Теперь же, спустя несколько месяцев, он на собственной шкуре испытал всё жестокое бессмыслие войны, когда больше не за кого сражаться: когда больше ничья дикарская, белоснежная улыбка на чумазом, в закоптившейся глине и крови, лице не заставит его надсадно выкашлять копоть и дым из «хрустящих» от пневмоторакса лёгких, перезарядить неподдающимися пальцами автомат и с душераздирающим криком выскочить из окопа; когда больше не потрепать ничьи грязные взъерошенные волосы после смачного хлопка оземь сбитого вражеского снайпера на противоположной стене; когда больше некого торопливо зацеловывать, куда придётся, в мигающем свете масляной лампы, пока в палатку не наведается караульный с ружьём наперевес. С той минуты, когда Баки с этой его ленной выправкой и небрежностью в ягуарьей походкой впервые примерил на себя военную форму, проходя учебку перед высадкой в Европе, он стал для Стивена ослепительным полубогом, воплощением лучезарного Тонатиу – покровителя воинов ацтекской Америки. Когда он погиб, для Роджерса точно погасло солнце, освещавшее весь его воинской путь, начиная с первой стычки с бойкими мальчишками во дворе, и всё остальное потеряло смысл, обратившись в прах. Для Стивена стало непостижимо, почему военные действия немедленно не прекратились в ту же минуту, как на альпийском снегу брусникой ни рассыпались брызги крови сержанта Барнса? Эта гибель человека-бога должна была прекратить кровавые распри между племенами, точно всеискупительная жертва Христа. Но, вопреки стойкому ощущению Стивена конца войны, этого почему-то не происходило.
    [indent]Когда Пегги заметила ему, что он не бог, Стив посмотрел на неё так, словно только что они совместно убили ребёнка, - казалось, этим взглядом всё сказано, и им говорить больше решительно не о чем. Они оба знали, что та сила, которой он отныне обладал, была сравнима с божественной, и в древности людей, обладающих подобными способностями, причисляли к либо богам, либо к демонам, сейчас – к мутантам; но, что тогда, что сейчас, люди испытывали перед ними мистический, первобытный страх. Маргарет, как и все живые, была отстранённо великодушна к мертвецу Баки, потому что теперь не была связана с ним никакими обязательствами, потому что своей смертью Барнс аннулировал зачинающееся между ними соперничество за любовь Капитана Америки и ей больше не нужно было делать вид, что ей не досаждает их со Стивом непрекращаемое общение. Сейчас она торжественно несла только свежие воспоминания о похоронах, где они оба скорбели над пустым гробом, но она была преисполнена горем и тоской по Баки, невольно дорисовывая ему в воображении идеальные черты, которые никогда не были ему присущи. Хотел бы Стив с таким же отрешением рассказывать своим детям и внукам их с Джеймсом историю знакомства, совместно проводимые армейские будни и его трагичную, но, безусловно, геройскую смерть, сохранить о нём приятные, греющие сердце, воспоминания, а не эту чёрную неизмеримую злобу, какой кипела его сжигаемая местью душа. Стивен не погиб вместе со своим товарищем, но он уже полноценно не принадлежал и миру живых, влача своё призрачное существование среди привычных, но ставших вдруг чужими вещей и бестелесных голосов. И в то же время кровожадный зверь, который спал во нём годами, внезапно пробудился и с хищным оскалом бросался на всех подряд. Ему до умопомрачения захотелось собственными зубами перегрызть глотки ублюдкам, причастным к гибели сержанта Барнса, когда он представил, как Баки, неживой, точно сломанная кукла, лежит сейчас в луже чёрной в ночи, как блестящий мазут, крови и смотрит невидящими, остекленевшими глазами в ночное небо. Его Баки был закутан белым саваном снегов, отпет холодными сквозными ветрами, заунывно воющими в ущельях, и похоронен среди скал. У Роджерса была, конечно, мысль спуститься в ущелье и подобрать его тело, как того требуют военные обычаи; но кодекс альпиниста гласил, что не надлежит возвращаться за отставшими, если есть хоть малейшая вероятность не дойти самому. На определённых высотах трупы не забирают из-за риска жизни, ведь в горах сам находишься в пограничном состоянии между жизнью и смертью и сам не сильно отличаешься от мёртвых, лежащих вдоль тракта. Стивен не мог бессмысленно рисковать своими уцелевшими бойцами ради надлежащего захоронения останков друга, а поисковая бригада, выехавшая на следующее утро, ничего не нашла: должно быть, снежное одеяло укрыло бойца целиком в скалистой усыпальнице. И даже такая досадная несправедливость, как невозможность воздать другу должные посмертные почести, добавляла горечи обиде Роджерса. Раздосадованный, он перевёл глаза в сторону Пегги, потому что ему показалось, словно на его плечо брызнуло немножко кипящей воды, однако замешательство было мгновенным, поскольку Стив вспомнил, что находился в мундире поверх открахмаленной рубашки и майки.
    [indent]- Да, – лаконично добавил Стив, запальчиво взглянув на Маргарет, как человек, задумавший небольшую шалость. - Что мешает нам здесь и сейчас? – это был и дерзкий вызов, и отчаянная мольба о помощи человека, болезненно наслаждающегося стягиванием ран.
    [indent]Мог ли он прежде вообразить, что будет понуро сидеть в раскуроченном, как консервная банка с ботулизмом, баре, глушить в одиночестве и гробовом молчании крепкий алкоголь, точно его отец, и не знать, зачем это всё: и этот дрожащий в каком-то небиологическом эквиваленте пульса свет ночника, преломляющийся в блики гранями хрустального стакана, и плавный лёт снежинок внутри помещения, что падают крохотными остроконечными звёздами на медную проволоку жёстких волос Пегги, точно бриллиантовая диадема, и родинка на её чудно вздрагивающим под строгим прямым плащом плече? С отчаянной старательностью он пытался понять, какой это теперь имеет смысл – и эта сырая земля в грязевых воронках от снарядов, и мягкий свет пожарищ, желточным куполом стоящий над городом, и отдалённые, похожие на ранние раскаты грома, артиллерийские залпы… Моментами ему казалось, что вот-вот он поймёт, осознает всё, как у него начинала кружиться голова, сонливая задумчивость становилась нестерпимой, как болезненный бред, а бессмысленно познавательная деятельность сознания, пребывающего в иллюзии мудрости, обрывалась. Ответ не находился, растворяясь в студёном воздухе, точно дымок. Одно неустанно проигрывалось в голове Роджерса, точно зазубренная молитва: если Бог всё это видит и не вмешивается с холодной любознательностью человека, разворошившего муравейник, не сумасшедший ли Он?..
    [indent]Когда Стив шёл вместе с сотнями новобранцев на войну, он радел за Родину, в любую минуту будучи готовым доблестно отдать жизнь за каждый сантиметр своей земли, но сейчас, потеряв то, ради чего он боролся, он вдруг осознал, что его совершенно не беспокоит, что будет с его страной и с его эвентуальными потомками: у него не было никаких моральных обязательств перед теми, кого ему не доведётся ласкать вот этими самыми руками; в отличие, от тех, кого он ласкал этими руками и кем пожертвовал ради амбивалентного, равнодушного будущего. Будущее казалось теперь таким далёким и туманным, почти несбыточным и в данную минуту не имело никакого значения, как и итог войны. В своей неизъяснимой тоске он обратился мучительной смесью опустошённости, остановившегося времени и бесконечного возвращения в прошлое, будто пластинку его жизни зажевал, разрывая плёнку чудовищной иглой, гигантский патефон. Он хотел вскочить со стула и побежать по бульвару, захлебываясь обжигающе студёным воздухом, вслед за яростно шныряемой ветром прошлогодней листвой, но вместо этого продолжал сливаться с обступающим со всех сторон мраком, потому что время на его наручных часах остановилось, время умерло... Стивена вдруг охватил давно преодолённый страх, и следом за ним он ощутил какую-то тошнотворную, вакуумную пустоту в желудке, от которой хотелось вывернуть себя наизнанку, внутренностями наружу.
    [indent]В обычной жизни Стивен никогда не был суеверен и ипохондричен, но на войне действуют совсем иные законы, заставляющие задумываться о незримых переплетениях нашего мира с незримым миром теней. И вдруг то, что всегда находилось за гранью сознания, предстало ему отдельной реальностью, окружённой исключительной ясностью. В его жизни ещё никогда не было такого пугающего состояния умственной ясности, когда мир словно преображался: вода в стакане стала ослепительно сверкающей, стеклянистой, как россыпь мелких разведённых в желтоватой воде самоцветов. На секунду ему показалось, будто сегодня он просто проснулся в сне-матрёшке, что всё-всё лишь привиделось в дремоте маленькому Стиви, уютно свернувшемуся калачиком на заднем сидении «Бьюика», водителем которого некогда работал его отец, пока не стал «запойным». Они едут быстро, радио орёт во всю мочь, папа отбивает ритм пальцами на руле, нечленораздельным мычанием подхватывая припев, а он съёживается на сиденье, и его клонит в сон, несмотря на грохот романса. Мама, ещё молодая и такая смешливая, склоняется с ласкою к тени откидного козырька и смеётся отцу в лицо, а малыш-Стиви восхищается её озорной лихостью. Сквозь щели в приопущенном окне, словно тончайший песок, просачивается музыка улиц и таинственное благоухание неведомых тел. Возможно, когда затонированные окна опускались и Стивен сквозь сон мельком, задохнувшись, мог увидеть мир за окном — возможно, именно тогда его захватывали видения своей взрослой жизни: то, как ноги праздно шаркают по опилкам сквозь свеже-прорубленный лес, как до ссадин натирает плечо ремешок горячего от выстрелов автомата, соударяющегося при ходьбе о костяшки бедра, как огрубевшие от пальбы руки касаются холодных молочных полушарий грудей женщины. Он хотел рассказать о своём открытии вставшей и приутихшей рядом Пегги, но испытал затруднительный момент, когда понял, что, несмотря на полную ясность мысли, говорить он не мог, точно не вяжущий лыка пьяный. Было ощущение надвигающейся рвоты без усилий и без сокращения диафрагмы. Он мог только бессмысленно созерцать полудремотные видения на красном мареве обратной стороны собственных век. И там, в тонком мире грядущего, над Европой смуглой тучей взгромоздилось нечто ужасающее, потустороннее, инфернальное, и люди слепо и самозабвенно метались в тени этого меж каменных джунглей полуразрушенных городов в дионисийском безумии, в котором дикий восторг был не отделим от панического ужаса. В дымном от поднимающегося смога и пыли низком австрийском небе над головой медленно падали хлопья серого от артиллерийских залпов снега, а за ними плыли миазмы войны. Капитан Роджерс чувствовал, точно вокруг него были нaтянуты немaтериaльные нити смерти, которыми он был прочно опутaн, как ребёнок пуповиной. Вокруг было так ясно, словно сейчас было утро. Потом потемнело, потом опять посветлело. Через некоторое время Стив заметил, что изменение яркости совпадает не с отсветами взрывов, а с систолой его сердца. Бой колоколов, звучащий к комендантскому часу с бесчисленных башен, отбивал по барабанным перепонкам и звучал как чудовищный вой грешников из самых недр ада. Стивену стало слегка не по себе.
    [indent]Преодолевая головокружение от игры пересветов, Роджерс поднялся, мгновенно возвысившись над робко льнущей к нему девчушке, которая, несмотря на визуальную хрупкость и миловидность, могла дать фору любому матёрому вояке. Роскошная, слабо тянущая дымком, копна каштаново-шоколадных волос, что трепетали от порывистых движений, точно пламя, уткнулась ему в ноздри, когда Пегги с нежностью и мукой потянулась к нему на носочках, точно пробивающийся сквозь заросли к свету росток, и проворковала не то обречённое признание, не то раскаяние, не то ласковое проклятье. Её глубокий грудной голос звучал ещё глуше, чем обычно, а просвеченные насквозь, как тонкая сосновая дощечка, и похожие на призрачный лунный свет локоны колыхались от дрожи, передающейся от трясущегося тела. Глазами с близкого расстояния они погружались друг в друга. Отсвет лампы, жирным блеском горящий в её глазах, восхищал и возбуждал Стивена, хотя в моменты собственного бессилия он боялся её больше всего на свете. Пегги дёрнулась, когда его руки по-хозяйски, зная на ощупь каждый изгиб, легли ей на напоминающие своей округлостью дутую вазу бёдра. Стивена непривычно ослепила её бледная, светло-молочная кожа, отдающая в полумраке каким-то мокрым жемчужным блеском и придающая ей сходства с повисшей на шее будущего утопленника русалкой. Настоящие изменения трудно определить, они не застывают в зеркальном отражении, но будоражащей новизной неуловимо сквозят в привычных ужимках, движениях, касаниях. Стивену вдруг показалось, что её нужно, просто жизненно-необходимо сейчас поцеловать. Руководимый той странной щепетильностью, будто осторожность при нажатии спускового крючка сделает выстрел менее оглушительным, Стивен в темноте нашёл её губы и поцеловал. Её, безусловно, целовали другие мужчины, и Капитан Америка её уже украдкой целовал, но это было совсем другое: в этом горько-сладком неторопливом поцелуе слились воедино и любовь, и нежность, и желание, и привязанность, и боль, много боли.
    [indent]Маргарет с глазами глубокими, невозмутимо мудрыми и уставшими, древними, как туманность Спираль, с глазами, как будто ласкающими и полирующими всякий объект, на который падает взгляд, превращая в сокровище, была сейчас для него лучшим подарком небес. Эта дикарка, носящая в своём цветастом, вышиваемом ни одно поколение подоле и шелест кукурузных листьев под тёплым дождём, и магнетическое очарование наэлектризованного меха и трещащее, как электрический заряд, мурчание кошки, и тепло дырявого лоскутного одеяла, хранящего молочный запах искупанного младенца, и перламутрово-розовые летние рассветы да алые закаты в роях мошкары, и запревший запах плодородной почвы, окропленной кровью ритуальных жертвоприношений, была для него чудесным омовением, болеутоляющим от душевной хандры. И хотя нынешняя цивилизация задерживала женщину на младенческой стадии развития, не давая в каждой из них ожить величественной Кирке, и приписывала личной собственностью мужчин, которую необходимо обхаживать и культивировать, точно цветник, женщина испокон веков была носительницей традиций и устоев, сама не ведая того, была чаровницей, имеющей межвременную связь с прошлым и будущим. Точно жемчужина, находясь меж створок раковины, каждая из которой олицетворяет прошлое или грядущее, женщина связует собой поколения, причём не только ныне живущие, но отжившие и те, кому ещё только суждено народиться, примиряет жизнь со смертью, мир и войну. И делает она это постоянно, в череде будничных дел пробуждая в себе древний архетип Великой Матери и переставая быть просто привычной всем Джейн Доу. Если Стивен никак самостоятельно не мог восполнить утраченные силы, Пегги делала это, когда уходила с тренировок и по несколько минут сидела под деревом в пятнах солнца у реки, когда сидела на опустевшем плацу, что-то с ювелирной кропотливостью перебирая или перевязывая, когда деловито шла, куда глаза глядят, в течение часа, и никто из часовых её не останавливал, когда, оставив их тёплую постель, подолгу сидела в крохотной кухонке и с кружкой дымящегося чая встречала восход солнца, когда, стоя позади полковника Филиппса, во время строевой заплетала волосы в косы. Она совершала эти незатейливые ритуалы, с каждой секундой всё больше и больше возвращая себе себя.
    [indent]Нехотя отрываясь от тепло-влажного рта Пегги, закусывая и оттягивая нижнюю губу, Стив лишь крепче сжал ладонями её ягодицы, будто напор перетёк с губ в ладони, и следом почувствовал, как у него холоднеет мозг и мутнеет в глазах. Стивен с поразительной для него прозорливостью заметил, что стальной лунный свет, в котором будто было что-то электрическое, неоновое, точно в свете ровно светящего фонаря, был осмысленно направлен на них, постепенно погружая в сон, как халатный свет реанимационной. От льющегося мягкими волнами лунного света разум мутнел в сладкой полудрёме, но не настолько, чтобы заснуть тяжёлым сном без сновидений. Просто кипящая умственная деятельность вязла и глохла, а на её месте возникала какая-то холодная и бездумная телесная жизнь, даже воодушевление, окутанное магическим иллюзионизмом. Лунное сомнамбулическое окоченение было сопряжимо с какой-то потусторонней подвижностью, доходящей до исступления, какой бывают охвачены жрецы во время проведения ночных ритуалов. Бестелесным порывом капитан Роджерс привлёк к себе девушку и провёл самыми кончиками пальцев, точно ультратонкими мембранами, ей от запястья до плеча, ощупывая прохладную кожу, чуть вздувшиеся вены, холодные складки рукава, а затем соскочил рукой на выступ бедра, увлекая в ленивый танец. Пегги же благоговейно приникла к нему, опьяненная его красотой и силой, впитывая его тихое дыхание.
    [indent]Маргарет танцевала искусно, как египтянка времён Эхнатона, невольно навеяв Стиву мысль, что женщины созданы искусством и всё случайное, несовершенное в них отброшено, точно срезано резцом скульптора. В какой-то момент, любуясь благородной красотой мисс Картер, Стивен достиг того уровня, когда явления внешнего мира приходят в полное соответствие с эстетическими запросами. Его женщина была освещена сбоку искусственным светом лампы, и огонь охватывал её развевающийся плащ, взбираясь всё выше и выше, а на лицо и плечи ей падал холодный свет луны. И с фалд её песочного цвета плаща сыпался древний и торжественный Египет. В блистающей гипсовой белизне её прекрасного, будто вылепленного сильными рукaми, лица оживали мифы Греции и Ионии. В завитках этрусской лепки волос сквозила царственная грация вакханки, лежащей на пропахшей ладаном циновке и глядящей чудовищную химеру. У Стивена возникло чувство, что он встречал её тысячу раз на служебных квартирах, в офисах своих агентов и рекламщиков, на карнавале в Чикаго, за карточным столом в Лас-Вегасе, среди загорелых жительниц Майями в модных тюрбанах, стоящие в белых парадных арках в ожидании своих мужчин, - где угодно, сотни раз прежде. Он видел её в своих красочных видениях и в зрелищах невероятной красоты, которыми славятся большие города. Он ощущал её прикосновением ветра, когда вместе с усталыми рыбаками с фонариками в руках возвращался в сумерках с озера. Ощущал её, когда похожие на ряды зёрнышек сладкой кукурузы мальчики младенца сжимали его палец. С ранних лет она без умолка говорила с ним музыкой, от которой что-то дрожит внутри и учащается сердцебиение, он слышал её в парадном барабанном бое, в свисте снарядов, в крике солдат. Она посещала его со словом, фразой или стихотворной строфой, произнесёнными временами и такими звучными, такими подлинными, что заставляют на мгновение осечься. Она мимолётно сквозила во всём, что окружало его прежде и составляло сладостные мгновения его жизни, она неотступно следовала за ним, ведь она даже не человек, а сама матерь богов.
    [indent]Пританцовывая в тишине, Роджерс не мог совладать со смутными, непостижимыми образами, что осаждали его мозг, пока он смотрел на обозримую часть улицы и размышлял. Так бывает, когда слишком ждёшь чего-то, а в миг совершения чувствуешь чудовищную пустоту и жалость. В тот момент ему казалось, что его сознание находится за стеклом в комнате опознания подозреваемых, и он тщетно, сквозь звуконепроницаемое стекло, пытается докричаться до собственного не своего тела. Стивен как бы вслушивался, вопрошал, пытался к нему пробиться, и не мог. Тело же, точно в сонном параличе, продолжало жить своей обособленной, витально-грубой жизнью, становясь то орудие, то добычей неведомых сил. Похоронив друга сегодня утром, сегодня вечером он танцевал. Он бы хотел сойти с ума от гениальности познавшего себя и всё вне себя разума, от какой-нибудь нечеловеческой, вселенской боли, от конских порций алкоголя, которыми он накачивал бы себя под завязку, но неприятная правда жизни была как раз в том, что от войны и потерь люди сходят с ума реже, чем от напряжения на работе, скуки, болезней, одиночества или отверженности.
    [indent]Раздираемые между бесконечным отчаянием и страстью к жизни, они танцевали без музыки в пустом полуразрушенном баре. Движения безымянного танца словно исходили из их собственных костей, а тела раскрепощались в долгих сладких содроганиях, от которых по коже бежали мурашки и слёзы наворачивались на глаза. Глубоко, до оглушения, восторгаясь трогательностью лунной ночи, они танцевали танец разлуки и невозможности любви, тем самым в обоюдном творческом порыве взывая к любимому существу и увековечивая его утрату. Выраженное в творчестве горе избавляет от страдания. Расслабляющая нежность разливалась по телу, унимая тревогу и злость. Переступая с ноги на ногу в танце без ритма, Стивен рефлекторно улыбнулся про себя, а затем хмуро, как на низкое солнце, взглянул на полупрозрачные жилки, просвечивающие местами у Пегги на шее. Как неистово он хотел до удушья зацеловать эту полную изящества шею! Стивен обладал двойственностью черт: требовательностью к себе и удивительной терпимостью к слабостям других. Терпимость эта, впрочем, была Стивена можно было назвать флегматичным, но отнюдь не из-за тугодумности – хотя его рассеянность имела и вегетативные причины, – а из-за того, что мысли муторно, словно гружённые караваны, тянулись в его сознании, оставляя за собой фантасмагорийную сонливость. Темперамент у него, тем не менее, был взрывной и сокрушительный, хотя фитиль сдержанности был чрезмерно длинным и влажным, не позволяя огоньку детонировать неизбежный взрыв. И вот терпение Капитана Америки плавно подходило к концу, грозя в одночасье обратить его в ненасытного зверя, готового повалить Пегги на захламлённый стол и шумно и быстро овладеть ею в скрипучем насте выпавшего снега. Так и не объяснившись в чувствах, они оказались тайно – порой казалось, что даже от самих себя – влюблены друг в друга, и, подавляя в себе любовь, всё сильнее ею заболевали.

    [icon]https://forumupload.ru/uploads/001b/2f/0f/327/384930.gif[/icon][sign]https://forumupload.ru/uploads/001b/2f/0f/327/635503.gif[/sign]

    Подпись автора

    https://forumupload.ru/uploads/001b/2f/0f/327/826476.gif  https://forumupload.ru/uploads/001b/2f/0f/327/282810.gif

    +2

    5

    Соединять, но не смешивать, - идеал соприкосновения рабочего и личного. Соединять, но не смешивать, - это как с самого начала прыгнуть в дамки, выжимать максимум, ничего в процессе не теряя, а только приобретая. Недостижимое совершенство сродни вечному двигателю, который никто и никогда не соберёт. Соединить, но не смешать, — заманчиво и слишком хорошо, чтобы быть правдой, и даже это осознание не мешает топтаться людям на тех же граблях и пытаться снова и снова. Невозможно соединить и не смешать, если только твой эмоциональный диапазон и степень вовлечённости не равны сухой деревянной щепке. Человек как всякое существо обладает свойством привязываться к тому, с кем и чем его связывает время и расстояние, а привязанность тот ещё обоюдоострый нож. И собака ведь привязывается и любит, о людях говорить нечего. Чем ты к кому-то ближе, тем больше шансов провалиться в трясину и никогда из неё не выбраться. Крепко налаженные связи настолько плотно врастают жизнь, что буквально выбивают из лёгких воздух, когда исчезают вдруг, потому что с ними ты как будто теряешь все. У ценного дорогая цена. В конце концов если не хочешь потерять, будь готов не иметь. Рабочее не должно мешать личному, а личное рабочему потому что в противном случае рискуешь остаться и без личного, и без рабочего. Не должно, но как правило мешает, потому что всегда и во всем, где есть хоть толика личного ты уязвим и слаб, а где тонко, там рано или поздно рвётся, рушится и бьётся. Громко, сильно и с жертвами. Баки был такой жертвой, с которой мир пошёл трещиной, раскололся как планета будто до ядра и потерял прежнюю стабильность. И хотя Пегги не могла быть привязана к Баки, да и не была так же, как Стив, с которым тот буквально дышал одним воздух и смотрел в одну сторону, понимал с полувзгляда и полуслова, она испытывала подобное ему оцепенение. Ей ничего не стоило экстраполировать то же и на себя, и даже малого ей хватало, чтобы ощущать хтонический ужас от того, что с ней произойдет то же самое, что это она могла бы быть на месте Стива. Не обязательно, но так могло случиться, и только сейчас оно ощущалось как реальность, а не эфемерные риски «может быть», такое же как «когда—то мы все умрем».
         Ей меньше всего хотелось, чтобы личное влезало в рабочее, потому что оно неизбежно тянет за собой ворох проблем, сложностей и ограничений. Пегги с самого начала решила для себя так и неукоснительно следовала избранной линии. Никаких привязанностей и ничего личного, внешне она была сдержанна ко всему и безразлична, а о том, что творилось у неё внутри, не знал никто. Пегги легко управлялась с выстроенными собой ограничениями и списком своих «нельзя», а её уверенностью и непоколебимостью, казалось, можно было Землю переворачивать. В сущности же самой Пегги не очень много чего и хотелось, чтоб уж прикладывать к ограничению какие-то сверхусилия и только со Стивом ей стала понятна настоящая суть запретов и сложность удержания на поводке своих «хочу». Между ними с самого начала коротило и неизбежно должно было замкнуть, это было очевидно и оттого очень страшно. Пегги понятия не имела что об этом думалось и чувствовалось Стивом на той, другой стороне, но про себя знала совершенно точно, что в этом случае точно пропадёт и не разрешала себе. С той же силой, с которой она к нему тянулась, она отталкивалась, и изменить это шаткое равновесие оказалось в состоянии только обстоятельство извне, с которым удалось примириться и желанию, и страху. Когда Пегги называла Стива наваждением и погибелью, она делала это исключительно потому, что других слов, которые описывали бы ее чувства и отношение, ей на ум не приходило. Точнее оно приходило, но казалось каким—то в своей страсти грубоватым и даже в чем—то злым, что произнести его не получалось, было страшно несмотря на внутреннее с ним смирение: Стив был проклятием. Любимым и обоюдным, но всё-таки проклятием, которое она к тому же сама наложила. Пегги склонна была считать так, даже если у неё, может быть, и не было никаких других шансов, потому что этого никто уже не узнает. Может быть он и был, один единственный, как бывает у героя в сказке: не оборачиваться уходя, не нарушать прямой запрет, что бы ни происходило и даже если нестерпимо хочется. Может быть он и был, но она им не воспользовалась, даже не осознав тогда, что попалась именно в момент, когда думала, что вытянула лапку из ловушки, прихватив с собой ещё и спрятанное в ней лакомство.
         Ничего и никогда Пегги Картер, казалось, не хотелось так как Стива Роджерса. И ничего и никогда она себе так не запрещала. Это было то, что нельзя, даже если хочется. Нельзя до того, как она решила что если очень хочется, то можно, потому что одной ночью между ними все и ограничится, потому что не будет других вариантов, потому что следующей ночью её буквально уже не будет. Скоропостижный отъезд из Америки казался ей не меньше, чем подарком судьбы, потому что она вдруг могла делать, что хочет и не нести за это никакой ответственности, получить что хочет и будто ничего не отдать взамен. На утро после проведённой вместе ночи, Пегги пребывала в эйфории несмотря на то, что от количества выпитого её слегка подташнивало, а вспоминая подробности она внутренне вся вздрагивала и временами смущалась. Пегги была счастлива и чувствовала облегчение от осознания, что они со Стивом никогда больше не у видятся, и это будто бы ей всё прощало и разрешало. Она чувствовала себя так, будто дернула удачу за хвост и оставила этот хвост при себе как талисман наподобие кроличьей лапки, и не понимала, что её путь к  собственному пункту назначения начинался прямо там, а когда поняла было, как водится, слишком поздно.
           Во второй раз, когда она осознала, что Стива в ее жизни может больше не быть, не было уже никакого облегчения. Когда из поля её зрения пропал его раскрывшийся парашют и смотреть больше было не на что, кроме как на сизый от разрывавшихся снарядов дым, а потом и их не стало, вот тогда Пегги и поняла чуть не все на свете. Вместо облегчения в Пегги тогда поселился страх, не за то, что у них будут «какие-то проблемы» из-за того, что они все ввязались в авантюру с поиском друга Капитана, а за него самого. Пегги испугалась, что его в самом деле может не быть или что он наоборот будет, и каждый раз страх за него, за то, что его не станет, c ней останется и будет буквально ее преследовать. И откуда? Между ними ведь ничего не было, кроме той одной ночи, никто из них ничего не обещал и ни в чем не клялся, они даже не знали друг друга толком, но она чувствовала себя так, как будто ее загнали в угол, приговорили и капкан навсегда захлопнулся. Картер испытывала чувство сродни панической атаки, рисковала вывалиться из самолета следом и сама разбиться насмерть, если бы Говард, которого невозможно было ни смутить, ни напугать ничем, не продолжал травить свои байки и шутки. Пегги отчётливо помнила, как его громкий окрик: «Так что на счёт фондю?», буквально выдернул её наружу и отрезвил, заставляя едва не задохнуться от возмущения, потому что как можно было вообще сейчас об этом, но вслух возмущаться сил у неё не было. «Старк, ради Бога», — безэмоциональная мольба это все , на что ее в тот момент хватало. — «Кажется мы убили Стива Роджерса! ». Говард, к счастью, ее страданием не проникся, для него вообще редко что было катастрофой, так уж он был устроен, привыкнув к тому, что не все заканчивается хорошо в жизни, но это не повод не пробовать. В этот раз он в свойственной ему манере тоже лишь фыркнул и громогласно заявил, что Роджерсу ничего не сделается, и он ещё переживет их обоих, а фондю как раз может не быть!
           Пегги тогда показалось, что она никогда не была ещё так благодарна Говарду. Не за то, что он оставил свою дикую идею с фондю, а за то, что он привёл её в ум и не позволил пасть духом и совсем расклеиться. Особенно учитывая, что ничего толком ещё не произошло. Говард был гений и обычно его предположения оказывались правдой, и его слова о том, что Стив вернётся непременно, Пегги воспринимала как пророчество, и ей становилось легче. Ей хотелось ему верить, и она верила, так себя успокаивая и собираясь. В конце концов Говард знал всегда обо всем больше, чем кто либо ещё, а своими предположениями опережал время и был чуть ли не гадалкой. И если сначала Пегги не понимала как это может быть, то потом свыклась. Говард был гений и ему было положено так предполагать с уверенностью и не ошибаться. Сама же Пегги верила только в то, что могла пощупать своими руками, увидеть своими глазами и услышать своими ушами, все остальное вызывало в ней сомнения и провоцировало желание проверить, часто не медля и не задумываясь, что могло быть, она знала, чревато, но ничего не могла с собой поделать. Иначе как было утверждать, что что-то возможно? Как было проверить пусть и прототип щита, если не использовать его по назначению? Пегги не знала других путей, кроме как выпустить в него четыре пули и не найдя ни малейшего повреждения сказать: «Да, кажется, работает».
          Стив, как когда-то сравнила его Пегги, не был уже ни лабораторной крысой, ни цирковой обезьянкой. Над ним никто уже не ставил экспериментов, кроме разве что его самого и никто не знал, сколько он может, причём вероятно даже он сам. Говард был тем, кто разве что предполагает и все свои предположения строил на том минимуме данных, что удалось о Стиве собрать ещё в самом начале, на знаниях в области физиологии и биохимии и своём чистом гении. Вся помощь Роджерса науке заключалась в отдаваемой изредка для экспериментов с выделением сыворотки крови, которые теперь уже шли не слишком активно. Энтузиазм учёных и военных сходил на нет с раз за разом настигавших их неудачами, а самому Старку это было просто не нужно. У него достаточно было других игрушек, на которые он тратил свое время и свой мозг,  эксперимент с вита-лучами он считал удачным, а потому потерял к нему былой азарт. Его интересы шли вразрез с военными, ему не нужна была армия Роджерсов, на создание такой армии он и изначально не подписывался. К тому же Стив и так был армией, доказал это, вызволив из плена четыреста человек, просто он был армией из одного человека. Это все ещё не укладывалось у Пегги в голове, впрочем, как и многое из того, что Стив вообще делал. Она, вроде бы, уверившись, что ничему не стоит удивляться, все равно удивлялась, будто сталкивалась с чем-то, что выходит за грань разумного впервые, хотя весь Стив был гранью разумного. Он мог буквально пробивать собой стены; бежал так, что мог догнать движущуюся машину; поднимал вес в сотни килограмм; нырял на задержке дыхания и проводил под водой столько же, сколько тренированные месяцами люди, просто на одной ёмкости своих лёгких; терял почти полгаллона крови и при этом не только не умирал, даже сохранял сознание, и… И это только то что видели другие, видела лично Пегги. И сколько было всего, что никто не видел, наверняка много, очень много всего, когда Стив в очередной раз испытывал своё тело. Кто бы мог выжить в таком, как у Баки падении? Пегги была уверена, что никто бы не выжил. Даже в самом фантастическом варианте, даже зная и видя перед глазами толику возможностей Стива, Пегги все равно думала: никто. Даже Стив мог не выжить, хотя и утверждать тоже не могла, потому что он, вероятно, просто не пробовал с такой высоты падать. Или она об этом ничего не знала. Впрочем, даже если бы и выжил, он был бы единственным, кто мог, потому что был суперсолдатом. Не падайте с высоты, если вы не суперсолдат, потому что даже это не даст никаких гарантий.
         Баки суперсолдатом не был, какие бы он предположения о себе ни делал и как того сейчас ни хотелось, потому что так он мог бы выжить. «Они что-то со мной там сделали», - упомянул он ей однажды, что не говорил как сам утверждал больше никому, в один из редких их разговоров один на один, если не считать бутылки крепкого. Пегги тогда не придала его словам особенного значения. Во-первых, потому что с Баки внешне все было как обычно, во-вторых, потому что совершенно никаких отклонений в его здоровье доктора не находили, в-третьих, потому что была уверена, что если и была у Баки какая - то проблема, то исключительно психологическая. Он был в плену, его там мучили, конечно, с ним было «что-то», но Пегги не думала, что с ним могли произойти изменения, подобные тому, что случились со Стивом. В это она даже и просто не верила, что подобное можно было повторить, тем более отморозками в гидре. Она его этим и успокаивала, так, как могла, казалось, только она, исключительно и уверенно утверждая, что он - это по-прежнему он, ссылаясь на тех же докторов, которые не нашли в нем ничего, о чем следовало бы беспокоиться. И хотя Пегги со смертью Баки не потеряла то же, что и Стив, потому что Баки для неё не был тем, кем был для него, она тоже испытывала с его потерей свою тоску и сожаление. Её ревность и нежелание Стива с кем-то делить, подкрепленные страхом быть оставленной и заменено постепенно со времени и тем, что она о Баки узнавала, и что даже в открытую ими проговаривалось, сошли постепенно на нет. Точнее приобрели совсем другую форму, не опасную и не злую, с которой оказалось проще жить. Между ней и Баки, их отношение к Стиву приобрело характер какой - то братско-сестринской ревности. Будь Пегги маленькой девочкой, она бы сформулировала это просто как «папа любит меня больше, потому что я младшая, девочка, ну и… вообще!»,  и осталась бы этим довольна страшно. Баки в сущности был ей не соперником, они находились с ним совсем в разных весовых категориях и с ним было не только проще не соперничать, но и выгоднее, потому что можно было хоть бы и объединяться против Стива ради самого Стива. С Баки Пегги почему - то многое казалось легче, он бы её понял, думалось, в чем угодно, и не осудил бы, потому что они на многие вещи смотрели одинаково. Пегги чувствовала, что в Баки жила такая же серая мораль и двойственность, которые были в ней, а смог ли бы так же реагировать Стив, она не была уверена: Стиву многие вещи, она чувствовала, было проще не рассказывать. Да и знал он его лучше, чем кто бы то ни было, так что со смертью Баки Пегги тоже кого - то лишилась, и ей была понятна и та боль, и то отчаяние, с которыми Стив целовал её, а она ему отвечала.
      Отдаваясь в танце так же, как отдавалась в поцелуе, Пегги будто растворялась в объятии и льнула к Стиву ещё ближе, хотя ближе казалось уже некуда. Она малодушно думала и благодарила за то, что он был с ней, и что он не прыгнул за Баки в пропасть следом. Хотя ведь мог бы, чего только человек ни делает, впадая буквально от шока в транс. Ей неважно было совершенно почему: потому что ли он не мог себе подобного позволить, ибо все, что они делали, в тот момент висело на волоске, а работу необходимо было закончить и так работал его холодный рассудок, просчитывая и рассчитывая все варианты или потому что просто не был уверен, что от прыжка не погибнет сам, или просто впал в оцепенение и не мог тогда даже сдвинуться с места не то, что что-то подобное сделать. Воронка мыслей затягивала её точно так же, как затягивала его своя, Пегги это чувствовала, научилась отлавливать уже момент, когда Стив отключается и плохо себя контролирует.
    - Пойдём со мной, - улучив момент и успевая вздохнуть, отрываясь от от его губ, прошептала она, пытаясь направить назревающую во взрыв энергию в нужное русло -  Нельзя здесь быть.
         Сбиваясь и задыхаясь от исходящего от Стива напора, Пегги сама начинала волноваться. Здесь действительно нельзя было оставаться, но не потому, что это было просто небезопасно, что их могли застать или увидеть, даже напасть на них. Об этом Пегги тревожилась меньше всего, ей нигде и ни с кем не могло быть безопаснее, чем со Стивом, даже когда он бросался на неё как зверь и мог сделать больно, но ничего из того, что бы ей не нравилось. Это место затягивало подобно болоту, хранило в себе столько воспоминаний и боли, что грозило задушить, и они хватались друг за друга как будто это был единственный способ здесь выжить и не сойти с ума. Пегги не хотелось сойти с ума и выжить хотелось очень, но не вот так, не таким путём, потому что она боялась, что все будет только хуже, что это будет в моменте святотатство. Все равно, что плясать на могиле, Пегги было совсем не по себе.
    Хватит с тебя, — Пегги настойчиво ловила его хмурый взгляд, в котором искала хотя ты тень осмысленности  и уговаривала тихо и настойчиво, пытаясь достучаться до той сознательной части, которая в Стиве всегда оставалась и которую сейчас она упорно тянула наружу. — Здесь не будет лучше. Пойдём?
        Глядя глаза в глаза и улавливая в них молчаливое согласие и даже, кажется, заметив, как он еле заметно, но кивнул, Пегги не удержала шумного и несколько нервного вздоха облегчения от осознания, что Стив понимает, что он согласен и пойдёт. Пойдёт сам, добровольно и позволит о себе позаботиться. Пегги вела его за собой как ребёнка за руку, и он шёл, и если бы он действительно был ребёнком, то был бы самым послушным и кротким из. Он позволил ей привести себя к ней, потому что, Пегги знала, ему нельзя было видеть ничего, что напоминало бы ему о Баки, и даже помогал ей, сам раздеваясь, пока она параллельно делала несколько дел сразу: грела воду, разбирала постель, снимала свою одежду и лицо его ничего не выражало. Его глаза на лице казались огромными бездонными колодцами, а веки покраснели, но не от количества выпитого — алкоголь давно уже метаболизировался в его организме, а потому что смертельно устал и хотел спать. В довершении картины ему не хватало только как тому же ребёнку тереть кулачками глаза, а ей впору как матери быстро его укладывать, пока он не начал капризничать. Ей, отвлекшейся, казалось, всего на несколько минут, пока она выключала воду, чтобы та не выкипела, было даже в опредленной мере страшно увидеть, вернувшись, что Стив ее не ждёт, а уже спит мертвецким сном наполовину даже не раздевшись. Пегги до сих пор не могла привыкнуть к тому, что Стив умеет мгновенно засыпать и так же мгновенно просыпаться, не тратя даже минуты на то, чтобы осознать себя после пробуждения. Она не понимала, работали ли в таком режиме теперь его сверхтело и сверхмозг или так на него влияла война, требовавшая тотального напряжения даже его сил моральных и физических. Ей хотелось бы знать как оно было бы в мирное время, какой он был в обычной рутинной жизни. Это значило бы, что война закончилась.
        Пегги, хоть на сон сама и не жаловалась, этой ночью видимо не собиралась спать вообще. Мозг жил своей жизнью, а мысли угомоняться не планировали. Как она ни старалась, уснуть у неё не получалось, даже несмотря на то, что Стив привычно сгрёб ее в охапку как плюшевого зверька, стоило ей только улечься. Он был как самое лучшее на свете одеяло: тяжёлое и тёплое, но даже с ним сон не шел. И если в сознании Пегги очень трепетно относилась к чужому сну, стараясь меньше и тише переворачиваться и возиться, чтобы не разбудить, то во сне теряла всё своё терпение и нещадно выкручивалась, если ей становилось неудобно, чем наверняка будила. Не научилась ещё в отличие от того, чтобы выбраться из сонного объятия так, чтобы сон этот не тревожить. Слова Баки, которые она снова вспомнила, теперь не давали ей покоя.
        «Они что-то со мной сделали», — крутила она в голове раз от раза, сидя на кухне и отпивая из кружки чай.  — «Если б знать».
         Надо было ещё его поискать, хотя бы попробовать. Что, если Баки и правда был жив? Может быть выжил при падении и кто-то подобрал его? Этот вариант даже ей казался настолько безумным, что только в тишине и ночи о нем следовало думать. Ведь даже если Баки выжил при падении, он наверняка умер бы после. Там не было, не могло никого быть в радиусе скольки? Ста километров? Больше? Он сорвался в ущелье с движущегося поезда и единственное место, где там могли быть и что-то делать люди это перегонять грузы по железной дороге. Никому в голову не придёт спускаться в ущелье. Зачем? Пегги не понимала, она в этот момент уговаривает себя в ту или другую сторону. И даже будь время мирным, можно было предположить там туристов, но какие к черту в военное время туристы? Ведь даже если Баки и выжил при падении, ему точно потребовалась бы помощь, его нужно было найти и выходить. Даже модификанту нужно было на восстановление время и силы, нужен был ресурс, из чего-то надо было создавать уничтоженные ткани, разодранные мышцы и раздробленные кости. Тело Стива, хоть и продуцировало само сыворотку, но строило себя точно так же как любое другое тело. Чтобы расти большим и сильным, чтобы выздоравливать, надо есть, это каждый ребёнок знает, а любая эффективная машина требует много и высокоэнергоемкого топлива. Даже если принять в расчёт всё—всё, какова была вероятность не пережить падение, а выжить после в тех условиях, в которых Баки оказался, Пегги все равно упиралась в одно и тоже. Невозможно. Никто бы не то, что не выжил, не пережил. Но все равно спрашивала себя, что если бы это было возможно? Что, если они ничего не сделали, а могли бы?

    Подпись автора

    https://i.ibb.co/DbrHWLq/101.gifhttps://i.ibb.co/f2qvF3p/104.gifhttps://i.ibb.co/1Mccfhb/103.gif
    варьете

    +2


    Вы здесь » GEMcross » голубой карбункул » день закрытых дверей


    Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно