GEMcross

Объявление

    постописцы: освальд - жан - дэниел
    Aaron Minyard & Neil Josten
    Idfc [all for the game]

    Информация о пользователе

    Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


    Вы здесь » GEMcross » голубой карбункул » тот кто погас будет ярче светить


    тот кто погас будет ярче светить

    Сообщений 1 страница 8 из 8

    1

    тот кто погас будет ярче светить
    "…Тот, кто терял, будет снова любить -
    За рассветом, близится вечное лето.
    Ночь до зари, ты в душе береги свою птицу,
    Не дай ей разбиться."
    https://forumupload.ru/uploads/001b/2f/0f/328/t875585.gif

    Эрик Леншерр, Чарльз Ксавье
    Всякий раз подтверждаются слова, что любовь сильнее всех преград, даже тех, что мы сами воздвигаем вокруг себя.

    Отредактировано Charles Xavier (2022-07-31 15:00:51)

    +2

    2

    Эрик так и не взял ключи. Чарльз протягивал их не потому, что Эрик без ни не смог бы попасть в номер, смог бы. Это был символ прощания, но Эрик, чтобы он не демонстрировал внешне, внутренне не мог отказаться от Чарльза, от всего, что их объединяло.
    Может по этому, глядя в след уходящему другу, Чарльз не чувствовал как его сердце раздирается на части, а просто думал о том, какой тот красивый, пусть даже сейчас совсем чужой.
    - Я знаю, что ты вернешься…друг мой, - губы Чарльза сами собой складываются в улыбку, но не вымученную, горькую как лекарство. Невозможно смотреть на Эрика и не улыбаться тому, какой он невероятный и как сильно он вызывает привыкание.

    Почти лишив Чарльза надежды, только под утро, действительно не нуждаясь в ключах, Эрик ложится рядом и обнимает так, что Чарльз почти задыхается от того невыносимого счастья, охватившего его. Кажется, оно заполняет всю комнату и уже лезет сквозь окна и выдавливает дверь. Одним, едва заметным движением, Чарльз подается назад и прижимается к Эрику вплотную. Почти сразу вернув себе контроль над эмоциями, он выкидывает из своей головы картинки приключений своего возлюбленного друга. Никто не погиб по его воле, а об остальном Чарльз позаботиться завтра. Как только сможет позволить себе выбраться из объятия Эрика. Теперь его Эрика целиком и полностью. Теперь Чарльз легко провалился в сон, продолжая наслаждаться теплом обнимающего его тела.
    - Эрик?.. – Чарльз с нежностью смотрел на спящего, он проверил, друга, на то, как солнечные лучи, проникающие сквозь неплотно задернутые шторы, расставляют его недовольно и трогательно сдвигать брови. Да, никто в своем уме не назвал бы Эрика Леншерра, человека у которого скелетов в шкафу хватить на целый анатомический театр, трогательным, но Чарльз, несмотря на то, что сунул любопытный нос в тот самый шкаф – называл. Он совсем невесомо провел пальцем вдоль бровей Эрика, обвел его скулу и проследил линию подбородка. Словно ему не хватало исключительно зрения и образов Эрика в своем разуме, запечатленных там навечно. Чарльз хотел задействовать все чувства, которыми он мог познать свою любовь.
    А потом поцеловал Эрика в плечо, содрал с него одеяло и шлепнул по бедру.
    - Подъем! У нас еще миллион дел! – Рейвен называла его отвратительно бодрым по утрам, когда днем ожидалось что-то поинтересней, чем банальные будни. Чарльз, пока Эрик до конца не проснулся, скрылся в ванной комнате и забрался под душ. Несколько минут блаженства он мог себе позволить. И… Эрик вполне мог к нему присоединиться. Эта мысль заставляла скромного профессора улыбаться самой дьявольски-хитрой улыбкой.

    +2

    3

    Человек испокон веков провожает взглядом расчерчивающих небо птиц, олицетворяя птичий лёт с воспарением души над бренностью мира. Маленькая тварь грязноватого оттенка с чешуйчатыми лапками, похожими на крохотные руки, и глазками в огненных ободках беспрестанно противостоит натиску ветров и своей выдержкой восторгает людские сердца. Но даже птица, не задумывающаяся о том, как летать,  может разбиться – погибнуть от дара, которым её наградила природа. И зачастую повинен в этом человек. Отражаемое в стекле небо создает у птицы иллюзию, что перед ней простирается бескрайний небесный свод, и она со всей силы врезается в стену или пробивает окно, изранившись осколками. Птица погибает от собственных способностей и иллюзий. То же происходит и с мутантами, не способными обуздать могущественные силы и натыкающимися на стеклянный потолок в этом решётчатом мире, обнажающем несвободу лишь для сверхчеловека.
    Под утро Эрику приснилась мама: то, как она большим пальцем и указательным пальцами, как циркулем, мeрила мохнатые припухлости его бровей, острые, как вершины айсбергов, выступы скул и подбородка, нежно водила пальцем по морщинкам с обeих сторон сжатого, нечувствительного рта. Но не успел он насладиться милым сердцу видением, как проснулся от жжения укуса какого-то жалящего насекомого в плечо.  На обнажённой коже руки горел влажный ожог. Следом в мозгу Эрика раздался мурлыкающий, гортанный голос Ксавье, окончательно развеяв дремоту металлокиника. На секунду Леншерра пронзило острое ощущение, что Чарльз заменил ему семью: в каком-то плане их дружеская близость походила на супружество – то, как они делили быт и обязанности друг меж другом и всем друг с другом делились, как строили совместные планы на совместное будущее в окружении одарённых юношей и девушек. Эрик испытывал к Чарльзу любовь, в сексуальном плане ещё не осознающую себя и безответную: в ней была свободная от плотских помыслов боязливая нежность мальчишечьей дружбы и не примешано ничего грязно-похотливого, суетливого, что с потерей невинности толкает мужчину ухлёстывать за очередной красоткой, перегорая, как только желаемое достигнуто. Зная, какие удовольствия может подарить женское лоно, Эрику было глубоко наплевать на женскую душу, и ничто ни в одной встреченной им девушке не могло пробудить в нём чистый, девственный трепет, как по отношению к тем, кого нельзя домогаться, – матери, сестре, первой учительнице, в которую влюблена добрая половина класса. Не догадываясь, сколько наслаждения может доставить ему другой мужчина, Леншерр полюбил Чарльза той светлой любовью, которая ещё не омрачена тенями сулящего сладострастия и ничего определённого не ждёт, не знает, куда излиться. Жажда телесной близости с Ксавье, непонятной, как будто физически не осуществимой, возникла не как предпосылка для их знакомства, что бывает при связи с женщинами, но как переизбыток дружеского тепла, перешедшего в новое агрегатное состояние, – пламень. Позапрошлой ночью у Эрика возникло ощущение, что в его руках билась обессилевшая, агогизирующая птица, которую ему удалось поймать, – и впервые в жизни в кровати с другим человеком он не знал, что делать. В отличие от женщин, которые не дают мужчинам стать полубогами, превращая их в добытчиков и отцов семейств, в обожании другого мужчины таилось обещание превратить тебя в бога! Ему хотелось забрать Ксавье и увезти туда, где они будут одни и где снег падает сквозь кроны сосен и устилает лесную тропинку, где под ногами поскрипывает наст, когда они в обнимку побредут домой на закате, где по ночам им будет тепло в постели, и в открытые окна им будут приветливо сиять звёзды. Эрик, конечно же, был неисправимым деспотом и даже не мог вообразить, что у Чарльза могли быть иные желания, чем у него. Но если бы тот высказал противоположные ему желания, Леншерр, не колеблясь, поступился бы своей личной свободой ради него. Он пожертвовал бы ради Чарльза всем. Это было и поражением Магнето, и, одновременно, признанием собственной силы, ведь порой отказаться от чего-либо требует больших усилий, нежели стоять на своём.
    Чарльз юркнул в ванную комнату, а Эрика начало снедать желание увидеть его вновь: он ощутил гнетущую тоску в его отсутствии, ему необходимо было удостовериться, что он не заблуждается, что он действительно в глубине души познал, кто Чарльз такой, уловил исходящую от него холодным бледно-золотистым светом силу. При этом он не доверял своим чувствам, потому что ему продолжало казаться, будто он до сих пребывает в полусне и всё происходящее как бы понарошку.
    Эрик, широко зевая, потягиваясь и расправляя забившиеся в межъягодичную складку свободно сидящие «семейные» трусы, направился в ванную комнату, откуда слышался плеск воды и дверь в которую была как будто пригласительно приоткрыта. Просто справить нужду – кого здесь стесняться, когда они оба мужчины? Но на периферии сознания Леншерра тревожно мелькнула и другая причина: чтобы спровоцировать. После известия о бисексуальности молодого профессора и всего, что между ними было в эти две пьяные ночи, светить гениталиями при Чарльзе было рискованной затеей. Но был бы Леншерр Леншерром, если б не неоправданно рисковал?
    Становясь к унитазу, спиной к душевой кабинке, в которой резво плескался, затуманивая паром все стеклянные поверхности, Чарльз, Эрик неразличимым движением расстегнул пуговки гульфика. Внезапно, в процессе мочеиспускания, Эрик сообразил, что поворачиваться к Чарльзу спиной, зная о его нетрадиционных наклонностях, весьма опрометчиво, и резко обернулся, окропив сидение унитаза и пол. Хорошо, что Чарльз был в душе и не видел его стоящим посреди ванной комнаты с членом в руке! Зато сам Эрик видел очертания Ксавье за стеклом душевой кабинки: покатые юношеские плечи, как у статуи, сужающийся к талии чистый торс в прозрачных брызгах, подтянутые ягодицы с мускульной ямочкой, длинные, лёгкие, чуть изогнутые, словно арабские клинки, ноги, совсем мальчишеские, с младенческим изгибом зализанные губы, белые ровные зубы, постоянно хмурящиеся брови и тяжёлые завитки мокрых волос, облепляющих голову, добавляя ему сходства с бюстом юного любимчика какого-нибудь римского императора. Эрик видел, как широки его плечи, как рельефен подкаченный пресс, как сильно на руках выпирают бугристы вены, как крепки и волосаты его ноги – он весь был грубо и топорно скроен из массы хорошо-развитых мышц, но, тем не менее, не лишён грации и изящества кисти Вильяма-Адольфа Бугро.
    – Ты скоро? – растеряно спросил Леншерр, не зная, чем замять своё секундное замешательство, и, не дожидаясь ответа, открыл кран раковины, наскоро сполоснул под шипящим напором струи руки и обдал своё вытянутое, как у святых на византийских фресках, лицо холодными брызгами.
    – Наша следующая метка, – фыркнул Эрик, оплёвываясь водопроводной водой, попавшей в дыхательные пути, – стриптиз-клуб в милях шести отсюда. Я вчера проверил, – вперив широко расставленные руки в уголки раковины, он выжидающе, как охотящаяся рептилия, уставился на запотевшее зеркало, в котором отражалось его собственное лицо на фоне душевой кабинки. – Schneller, Herr Professor! – поняв, что провокация не возымела должного эффекта в виде вспышки ревности, он нетерпеливо хлопнул себя по обтянутому тканью трусов бедру и засуетился, рыская ладонями на полочке среди средств личной гигиены и душевых принадлежностей.
    Чарльз вышел из душевой кабинки на полусогнутых ногах, чуть пружинистой, гимнастически-упругой походкой, как будто готовился к прыжку, к сальто. И, глядя на него, Эрик почувствовал себя Зевсом, с любовью взиравшим на Ганимеда: на его теле ни одного лишнего волоска, скандинавский загар с россыпью веснушек на плечах, мышцы, нежно вырисовывающиеся под отдающей молоком с каплей кофе кожей. Вода с кончиков волос стекала на лоб молодого профессора. Был даже слышен шум капель, стучащих по мокрой плитке под его босыми ногами. В смятении Эрик уронил в засасывающую воронку раковины свою зубную щётку. Подняв её дрожащими пальцами и положив на бортик раковины, он, стараясь не смотреть в сторону Ксавье, сорвал с крючка банный халат и, поспешно накинув его, поплотней запахнул на своих великолепных бёдрах. Отвадив плечи назад и оттого раздавшись в груди, как хорохорящийся петух, он весь разворотился навстречу опасности. Однако опасность шла отнюдь не от Чарльза: в первую очередь он боялся сам себя, боялся своего непонятного волнения в присутствии профессора Ксавье.

    https://forumupload.ru/uploads/001b/2f/0f/461/191858.pngх2

    +2

    4

    Наслаждаясь, горячим душем, Чарльз, сквозь заполняющий всю душевую кабину гул воды, отчетливо различал мысли Эрика. Даже не совсем мысли, скорее шум его эмоций, простирающийся гораздо дальше тех границ, которые профессор обещал никогда не нарушать. И все мысли Эрика занимал он, Чарльз. Телепат нежился в них, словно в прозрачном горячем источнике.
    Чарльз даже замер на время, перестав намыливать грудь и плечи, прижался лбом к запотевшей стенке кабинки и закрыл глаза. Вся его сущность тянулась к Эрику, впитать его, стать с ним единым целым, чувствовать каждый его атом.
    Если бы Чарльз был хотя бы на йоту эгоистичней, его дар сделал бы все за него. И Чарльзу больше никогда бы не пришлось бы переживать, что Эрик испугается, отвернется, снова уйдет, предпочтет сделать это с первым встречным малолетним хастлером в грязной подворотне. Только бы не попасть в ловушку чувств, которые он испытывал к своему другу.
    Но тогда бы он полностью разрушил самого Эрика, его мятущуюся душу и навсегда лишил себя той подлинной сути любви, которую внезапно открыл для себя.
    Чарльз встрепенулся и вернулся к гигиеническим процедурам. И он даже удивился, когда Эрик вошел в ванную. Но желания присоединиться к Чарльзу в узком пространстве душевой кабины, он не уловил. Ну что же, придется набраться терпения.
    О, Эрик, теперь ты стал больше меня переживать за наш план по поиску мутантов?
    - Ты точно это хочешь обсуждать сейчас, друг мой? – выглянув из душевой кабинки для того, чтобы достать до полотенца, поинтересовался Чарльз, разглядывая Эрика и его войну с гигиеническими принадлежностями. И так же он не мог не оценить ладные ягодицы своего друга, когда тот наклонился над раковиной, а ткань трусов коварно натянулась. Эрик был слишком притягательным, чтобы не дать себе возможность полюбоваться его физическим достоинствами. Чарльз улыбнулся про себя.
    - Ты не поверишь, но я никогда не был в стриптиз-клубе, - обезоруживающе улыбнулся, словно не замечая растерянности Эрика, которую тот пытался скрыть изо всех сил. Зачем ему какой-то клуб, когда он и так может любоваться самым горячем мужчиной на планете Земля и, возможно, за ее пределами тоже. Возможно, потому что Чарльз хоть и верящий в то, что где-то в далеком неизведанном космосе просто обязана быть еще какая-то разумная жизнь, но пока не нашедшей тому осязаемого подтверждения. А вовсе не потому, что сомневался, что среди инопланетян внезапно найдется маломальский Эрику конкурент.
    Увы, то пока больше пускал в Чарльза волны паники и смущения, чем понимал насколько он потрясающий и уникальный, так что нужно быть аккуратнее.
    Чарльз убрал с лица мокрые волосы, зачесывая их назад жестом коварного соблазнителя, который был на этот раз совершенно не осознанным. Сейчас ему не требовалось привлекать к своей исключительной персоне внимание Эрика – оно и так было полностью его. И потом, капли с волос успели прочертить дорожки по его лицу и щекотно затечь в нос, когда он чуть откинул голову. Коварные соблазнители не чихают в самый ответственный момент, а Чарльз сделал это звонко и совершенно неожиданно для него самого. А потом рассмеялся совершенно по-мальчишечьи – чуть смущенно, но откровенно с удовольствием. Отсмеявшись, подобрал с пола бесстыдно сползшее с его бедер во время энергичного чиха полотенце и отправился обратно в спальню. Настолько неловко удерживая коварную ткань, что совершенно нечаянно продемонстрировал Эрику и прекрасный вид с тыла.
    - И как ты бы ты уговаривал танцовщицу сменить работу? – послышался из спальни его насмешливый голос. – Хотя я уверен, что раскрепощенность и известная широта взглядов, присущая подобным профессиям послужит нам на руку. Ты так не считаешь, Эрик?

    +2

    5

    Жизнь Эрика Леншерра давно планомерно шла под откос, точно булыжником катилась вниз по отвесу скалы, и он никак не мог на это повлиять – только с леденящим ужасом наблюдать за расщеплением на части своей личности. Чувствуя свою непринадлежность этому миру, Эрик с каждым годом становился всё более отдалённым и эмоционально недоступным, точно запечатанный конверт без обратного адреса. Отчуждение от рода человеческого сказывалось в его звериных повадках, в неукротимой агрессии, в бескомпромиссной жаждой жизни и ревнивой нетерпимости, с которой он брался за дела. Уже много лет в его жизни не было никакой экзистенциальной неизбежности мстить; но, не принадлежа самому себе, он словно аккумулировал вокруг себя беды и несчастья, черпал источник зла из червоточины в своей душе, края которой всё больше разверзались, подобно дыре в подпалённой окурком бумаге. Эрик даже зубы чистил с невероятным ожесточением и напором, точно начищал от копоти до блеска сковороду. Иногда Эрик с ужасом думал о том, что вскоре края бездны разверзнутся под его ногами и всё его существо окунётся в этот беспросветный мрак. И все его таланты, все рвения духа и помыслы будут подчинены отмщению, сделав его слепым орудием возмездия.

    – Как это «никогда не был в стрип-клубе»? – процитировал друга Эрик, попутно затягивая узел халата, как штангист, подпоясывающийся, подходя к штанге с рекордными весами. – Разве не в таких местах обычно просаживают родительские миллионы детишки с золотой ложкой во рту, вроде тебя? – добавил он, который всегда комплексовал по поводу собственной загубленной молодости, проведённой на половину в концлагере, на половину – в изнурительных скитаниях по трущобам Европы и Латинской Америки.

    Эрик не обладал развитым эмоциональным интеллектом, был совершенно чужд эмпатии. Началось всё ещё в Освенциме. Застряв между топким и зыбким, как болото, прошлым и не менее эфемерным настоящим, Эрик в какой-то момент потерял контроль над собственной жизнью. Он соскользнул в безумие молниеносно, беспочвенно и бесповоротно: просто сидел в кабинете Шоу, пока тот заполнял бумаги, как вдруг ощутил, что через его голову прокатилась волна темноты, погрузив помещение во мрак. Всё вокруг как будто стало на пару тонов тусклее и темнее, словно кто-то вдел в его сетчатку фильтр с тёмным, солнцезащитным напылением. И он уже знал, он сошёл с ума. Леншерр огляделся, желая проверить, не случилось ли с остальными то же самое; но нет, Себастьян невозмутимо выводил что-то чернилами в его медицинской карте, солдаты и медперсонал стояли спокойно, погружённые в свои дела, и ничего не заметили. В тот момент живое чувство покинуло его, превратив в совершенное изделие робототехники. С тех пор за Эрика решали, «убить» или «пощадить», «да» или «нет», случайности и вещи, которым нормальный человек не придаст значения: цвет «шахматной» кафельной плитки, на которую падает бесхозно блуждающий взгляд; холодный поцелуй отражения в мутном от прерывистого дыхания зеркале; уличный бродяга, невпопад орущий сквернословия; зловещая тень надвигающегося вечера, падающая к носкам и с каждой минутой лижущая ноги всё выше и выше, по щиколотку, по колено; следы помады в заломах кривящихся губ; летящий в воздухе целлофановый пакет, напоминающий подбитую и теряющую высоту птицу. Он мог прийти в какое-нибудь место и, увидев там что-то ему не приятное, больше туда ни заходить, будь то аптекой, институтом или домом. В его поступках не было никакой закономерности, никакого алгоритма и даже логики, и поэтому он был столь непредсказуем и страшен, точно незрячий злой рок.

    - Sto lat! – вырвалась у Эрика на смачное чихание Чарльза запылившаяся из детства фраза, которую он в последний раз произносил кому-то из родных во времена довоенной Польши.

    Эрик со стремительным оттоком крови в ноги, будто земля выкатывается у него-под ног, подобно гимнастическому шару, поднял глаза на Чарли. Произнесённое пожелание здоровья на польском ошеломило его больше звонкого «апчхи!» и падения на пол прикрывавшего промежность друга полотенца. Магнето сопроводил намётанным взглядом наёмника с шорохом падающее на пол полотенце, не поднимая больше глаз на Чарльза: если ткань на полу, значит, на чреслах друга ничего нет. Он хотел бы надеяться на то, что Чарльз не расслышал его фразы за собственным заливистым хохотом, и не смотрел на него, чтобы не лишать себя этой спасительной надежды.

    Несмотря на весь его грязный опыт, что-то внутри Эрика девственно трепетало в присутствии Чарльза Ксавье, словно он снова оказался на последней парте в пятом классе, машинально разглядывая игру мышц на поджарых и тугих, как упругие тельца щуковидных рыб, торсах старшеклассников, гоняющих мяч на залитом весенним солнцем школьном дворе. С той поры много воды утекло: в его памяти были похоронены воспоминаниям о скользкой брусчатке старинных улиц родного города, о смутных томлениях юношества, когда ожидаешь впереди нечто невнятное, но чудесное, когда слышишь обещание счастья в каждом дуновении ветерка, о вытягивающей сухожилия и выкручивающей суставы боли преображения в мужчину. И вот, стоя среди радужного от льющего через распахнутую дверь фонтана брызг в ванной комнате провинциального отеля c зубной щеткой, до белых разводов сжимаемой в руке, он с душераздирающей тоской и благоговением выкапывал из шахт памяти металлы нежных чувств, которые на всю мощность впервые направил на одно единственное существо. На секунду его бледные, как арктические льды, глаза устремились на стоящего рядом мужчину, в котором нуждался в нем как в обезболивающем. Вдруг ветер с окна пронзил обоих ледяным потоком, как нож, и на миг Леншерру даже показалось, что он за счёт магнитных эффектов заставил кровь в теле Ксавье хлынуть цунами в его сторону, притянув его к себе, точно марионетку невидимыми нитями. Однако ему навстречу подалось полотенце, обмотанное вокруг талии Ксавье, соскользнув вниз по поясничным ямочкам и обнажив белёсые полушария поджарых ягодиц.

    Эрик был стремителен, и порывы его чувств были спонтанны и кратковременны, походя на летнюю грозу - вдруг налетали и столь же быстро проносились, - и после секундной судороги он вновь становился прежним и снова подавлял окружающих своей своим серьёзным и нордическим нравом. Леншерр подскочил к Чарльзу сзади и, схватив со спинки стула его галстук, накинул его на горло Чарльзу спереди-назад удавкой, опрокинув и прижав его спиной к своему торсу.

    - Вот так, - это был красноречивый ответ-демонстрация на вопрос: «И как ты бы ты уговаривал танцовщицу сменить работу?».

    Мягкие, с девственным пушком, как щёки гимназиста, ягодицы вжались Эрику в промежность, идеально повторяя изгиб его бёдер, точно два паззла сошлись. Эрик ощутил лёгкое, не сконцентрированное возбуждение подростка, но его было недостаточно для полноценной эрекции, что в очередной раз спасло их шаткую, жаждущую более горячей привязанности, дружбу. Чарльз ж откинулся на его руках, разнеженный до бесчувствия, каждым движением выражая то кокетливое неодобрение, которое могут выказывать только счастливые люди. Леншерр не знал, чувствовал ли Чарльз в себе при этом раздражение, или злость, а может, покорность, огромную покорность его воле.

    Эрик давно перестал противиться событиям собственной жизни, будь они благими или пагубными, поскольку знал, что череда злодеяний всё равно снова и снова настигнет его в суете дней, на бумаге, на сцене или на экране. Магнето примирился со своими демонами и даже не стеснялся их: чрезмерная открытость, точно так же, как и лицемерие, даёт тебе возможность творить бесчисленные преступления, поскольку внушает доверие, ослабляя бдительность окружающих. Он не был злом воплоти, но, как ночь противоположность дню, он был тенью – то есть недостатком света. Да, он был ни злым и ни добрым, но имел свои повадки: безупречную выправку и сумрачную походку, происходящую от очаровательной вывернутости бёдер, сведённых, создавая ковбойский просвет, шаг с балетным упором на носки, а также безучастный, но зоркий взгляд. Он был одним из тех людей, что даже своим молчанием создают вокруг себя атмосферу, притягивая собеседников, точно костёр мотыльков. Кажется, такие, как он, рождаются исключительно для того, чтобы утолить голод злобы и власти, и уже не перед чем ни остановятся в своём гоне, точно взявшая след гончая. С ним никто никогда не здоровался, ведь в любом обществе он слыл нерукапожатным, а он тем временем придумал себе увлекательную игру: не замедлять ход ради пришествия встречных, расталкивать всех плечами, точно скальпелем, и стремительно лететь дальше, чтобы только ветер свистел в ушах. Мысленно он представлял, что весь мир смотрит ему вслед. Леншерр обладал способностью появляться и исчезать из жизней людей так спокойно, чтобы иметь возможность возвратиться снова. Люди восхищаются очаровательными злодеями только в кино и на сцене; встретившись с такими в реальной жизни, они подолгу изливают душу психоаналитику или собутыльнику.

    Молчание длилось несколько мгновений, сквозь сонливость которых Эрик слышал только шорох ладоней Ксавье, нервно потирающих бёдра, по которым игриво бежали жирные капли воды. Прижавшись щекой к макушке Ксавье, Эрик видел, что у него был припухлый спросонья рот, волосы, черными волнами венчающие лоб, безупречный нос, горделивые брови, царственная осанка, нежная атласная кожа, осыпанная золотыми брызгами веснушек на плечах. Все чувства Магнето обострились навстречу привязанности к Ксавье, и всего этого становилось невыразимо тяжко и пакостно на душе, как с похмелья. Леншерр был прекрасно осведомлён, что Чарльз, ко всему прочему, помимо аристократичной внешности, имел множество талантов, свободно говорил на нескольких иностранных языках, обладал глубоким и острым умом, в области ряда естественных наук имел поистине энциклопедические познания, придерживался строгих норм хорошего вкуса и деликатности, а в своих остроумных замечаниях порой заходил слишком далеко, причиняя страдания тем, кто не достиг его уровня. Подобные нравственные страдания сейчас испытывал и Эрик, и это нельзя было не почувствовать в том, как он внезапно замкнулся в себе, в своём обыкновенном оскорблённом молчании. Чарльзу не нужно было быть экстрасенсом, чтоб различить в его выражении лица и жестах соперническую враждебность и даже холодность, с которой он потрошил трупы своих врагов.

    - Но это крайние меры, - Эрик ослабил натяжение ткани вокруг нежной, тщательно выбритой шеи Чарльза и нехотя оттолкнул его от себя нежным толчком грудной клетки в лопатки. - Я всё же рассчитываю на твоё природное обаяние, Чарльз. Пусти в ход свои чары!

    +2

    6

    Чарльз знал, видел, каким опасным, холодным и безжалостным может быть Эрик. Каким пугающе пустым, словно из него смогли вынуть, вытравить все человеческое, оставив только сияющую ненависть и боль. И каким робко влюбленным и нежным. Чарльз чувствовал его эмоции и купался в них как теплом целебном источнике. Эрик не привык скрывать свои эмоции от самого себя, внутри его горел такой пожар, что Чарльз, даже прилагая все усилия к возведению новых щитов, знал о его чувствах, словно он кричал о них во весь голос.
    – Ну и зачем бы я туда пошел? - Чарльз широко улыбнулся, даже не пытаясь скрыть гордости за то, что природа и гены наградили его пусть и компактным, но привлекательным телом, большими голубыми глазами, мягкими чертами лица, чьего притягательного очарования не мог испортить даже фамильный ксавьеровский внушительный нос. И ведь он использовал свой дар только для того чтобы подкатить удачнее, а не для того, чтобы внушить симпатию к себе. Да и порой нужно было прощупать почву, чтобы в ответ не сломали тот самый фамильный нос или не упрятали в тюрьму.
    — Спасибо, друг мой! - Чарльз отозвался машинально, одаривая Эрика ласковой улыбкой, радостный его вниманию. Пусть он не понял, что именно сказал Эрик, но смысл был понятен по его эмоциям, жарким пламенем лизнувшим сознание Чарльза. Внутри Эрика было старательно спрятано то, что делало его таким живым и трогательным, метящимся и жаждущим дотянутся до той жизни, в которой ему было отказано. То, что он успешно скрывал под жесткостью и холодностью ото всех. Ото всех, кроме самого Чарльза. А Чарльз… он был безусловно влюблен в каждую молекулу, каждый кварк, каждую мозговую волну, в тело и сознание, в воспоминание и в будущее. В каждый вздох.
    - …И нет, я вовсе не ханжа! - продолжил он мысль. - Просто… я же телепат… - он почти виновато развел руками, но потом спохватился и снова вцепился в полотенце. - И я всегда был немножко не похож на мальчиков с золотой ложкой. Рейвен сказала бы тебе, что я зануда и ботаник. Но я скажу, что меня интересовали больше не ложки и не во рту, - хихикнул он своему неуклюжему каламбуру, - … и наука! Меня всегда интересовал наука! - он наставительно поднял палец и скрылся в комнате. - И вот я самый молодой профессор генетики! И пойду в стип-клуб! - донесся до Эрика его голос.
    – Ох! - в одно мгновение уверенный в себе и своем даре телепат, расслабленный и не подготовленный совершенно к каким-то серьезным столкновениям, оказался в ловушке, хотя мог успеть ее избежать. На одно мгновение Чарльз испугался, чуть было машинально в ответ не устроив мозгам Эрика взбучку. Но в чувствах Эрика, которые волнами находили на Чарльза, тот не ощутил агрессии или ненависти, только тотальное восхищение и яркое желание обладать.
    И Чарльз любил в нем это жадное желание. И тянулся к нему как мотылек к пламени.
    Эрик и был пламенем. Теплым и смертельно опасным.
    Но не для Чарльза.
    – Ммм… мне не хочется тратить свои чары на кого-то еще… - протянул Чарльз, оборачиваясь как только удавка сжимающая его шею ослабла. Жестом классического мальчика с золотой ложкой он, не глядя, отбросил галстук, стоящий как минимум как четверть его зарплаты профессора, и обвил руками шею Эрика, притягивая его ближе. Чтобы можно было прижаться к его твердым слегка шершавым губами, сжать пальцы в волосах на упрямом затылке, чтобы можно было выдохнуть “люблю”.
    И пусть весь мир горит синим пламенем.

    +2

    7

    Сжимая Чарльза, который, изловчившись, как кот, перекрутился в его объятьях и вжался влажноватыми мягкими губами в его сжатые в жёсткую складку губы, Эрик испытал выворачивающую суставы боль перерождения, которая преображала его существо навстречу демонической настойчивости Ксавье, грозя втянуть в губительный омут. Это была сила, в сто крат превышающая феноменальную резистентность мистера Леншерра чужой воли. Нечто подобное Эрик ощутил в свои неполные четырнадцать, когда впервые столкнулся с перевоплощением другого, словно наблюдал за тем, как надламывается косматый кокон куколки, обещающий появление на свет истинной красоты. Направив в сторону доктора Шмидта один из удачно подвернувшихся под руку вертящихся металлических предметов, который, по прикидке Леншерра, должен был успешно размозжить ему череп, Эрик обомлел, когда тот преобразовал кинетическую энергию запущенного в него предмета в потенциальную, остановив его полёт, и тут же перенаправил импульс в сторону самого Эрика, сбив его с ног сгенерированной ударной волной. Вспышки заряжённого эфира забрызгали собой, словно жемчужной грязью, стену камеры еврейского подростка, и во внешнем уродстве немецкого доктора неожиданно пробудилась красота. Ещё никогда лицо доктора Шмидта, даже в его лучшие, триумфальные минуты, не казалось Эрику таким красивым и интересным: светлые, чуть влажные глаза смотрели оживлённо и вдумчиво, кривой суховатый рот, очерченный грубыми мимическими морщинами, разгладился в щербатый полумесяц, брылья вдоль уголков губ и создающие пухлые складки морщины на лбу подтянулись и исчезли в рельефе кожи. В эти считанные мгновения перевоплощения Эрик искренне обожал Шмидта/Шоу, потому что ему казалось, что в те мгновения они с Себастьяном чувствовали одно и то же. А ещё тогда он впервые задумался над тем, что долговязое тело конопатого мальчишки с дебильноватой ухмылкой неровных зубов и нелепым подобием стрижки на голове - лишь временный кокон, из которого вскоре выпорхнет столь же ослепительная бабочка, что осветила полумрак его камеры. Шоу отобрал у Эрика человеческую судьбу, принеся её в жертву, но вместо этого даровал ему жизнь в ином воплощении.
    Сейчас Эрика захватило схожее головокружительное чувство. Воспламеняющиеся юноши, полные беспокойства и нетерпения, они с Ксавье оба дрожали в предвкушении чего-то чудесного, подобно динамомашине. Они были пронзены предчувствием грядущей жизни, и это касалось отнюдь не только их амбиционного проекта поиска людей с геном «Х». Им казалось, что между ними развернулся целый океан непознанной нежности, что их, как попавшие в чёрную дыру звёзды, несло навстречу большей привязанности, и ощущение счастья от этого было столь ликующим, сконцентрированным, невыносимым, что у обоих земля уходила из-под ног, порождая в желудке щекотливую вакуумную пустоту, как при взлёте самолёта.
    В бушующей крови молодого профессора ощущалось нетерпение, пыл и тяжёлый, металлический, как ртуть, воздух. Ловя губами влажноватый горячий воздух, Эрик упивался его надсадным дыханием слаще, чем поцелуями. С ним Леншерр забывал об этике и правилах приличия, учился всему по-новому, как восторженный неофит идолопоклоннического культа. Облик Ксавье создавал впечатление обладания молодостью и мудростью едва ли не в равных пропорциях, чего встретишь нечасто: он ни с кем не шёл на открытый конфликт и не проявлял агрессию, но мгновенно признавал равных себе по душевным качествам и с блаженным неведением игнорировал тех, кто в его глазах таковым не являлся; при этом, его безразличие оскорбляло сильнее неприязни. Чарльз был молод, можно даже сказать, юн, но мозги у него были настроены очень тонко, с какой-то индивидуальной талантливостью, присущей исключительно людям с большим житейским опытом. Он излучал диковинное обаяние, которое только усиливалось его милым занудством, методичностью, ребячливостью и почти девичьей чувствительностью.
    Леншерр без колебаний принял предложенную Чарльзом страстную игру, и в том нелепом рывке, в каком он отвечал на поцелуй, было что-то до безумия тривиальное - и гениальное, одновременно; разгадать загадку этого порыва было не в его силах. Магнето был настолько обескуражен донжуанским талантом Ксавье превращать будни в праздник, умением с помпой прокататься по провинциальным городам и повозить его по таким ресторанам да гостиницам, где мог прикоснуться к невиданной роскоши, что его тщательно выстраиваемая линия обороны дала брешь. Словно колышущиеся на дне, податливые течению водоросли, Эрик следовал за Чарльзом Ксавье, подражая ему, вбирая каждое его слово в себя, как губка. Его несло течением, которому он не мог сопротивляться, и только вздохи и слабый скулёж Чарльза заставляли осознать, что всё это происходит в действительности, а не в эротическом сне.
    Эрик понятия не имел, что нужно делать, когда целуешь другого мужчину, как до этого целовал лишь женщин, а в промежность тебе утыкается чужой стояк, поэтому предпочёл выжидающе смотреть на Ксавье, как на готовящегося к рывку хищника. В его смятении обнажилось то непонятное средоточие страха, что таится в каждом мужчине, который боится показаться слабым и оттого кажется неприступным. Впрочем, Леншерру всегда удавалось сделать так, что все хотели как раз его из-за сдержанности. Чарльз же пребывал в восторге от осознания собственной силы: по части плотских развлечений он был непревзойдённым знатоком и, безусловно, занимался любовью с истинно кальвинистской строгостью, беря от любого вида телесной близости только лучшее, радуясь каждому мгновению, ублажал ли он кого-либо или ублажали его самого; и рядом с ним Эрик казался самому себе допущенным ко двору простолюдином, на которого слегка навели лоск. С тревожной досадой Эрик чувствовал, как под колдовским взглядом лазурных глаз он становился игралищем бесконечных страстей, словно пузырьком горячего яда, готовым лопнуть от легонького касания; и он уже настолько разомлел в объятьях друга, окружённый его лаской и заботой, что готов был отдаться ему на милость... во всех смыслах. Леншерр забыл о своих притязаниях на несомненную маскулинность, не пытался возвышаться и с пеной у рта отстаивать право доминирования в постели – по всему его телу парным молоком разлилась иждивенческая слабость, и он, обмякнув и разнежившись, наслаждался каждым проявлением своей раскрывающейся в опытных руках Чарльза, точно бутон китайского чая, сексуальности. Несмотря на сложность ума, профессору Ксавье была свойственна убедительнейшая простота и непосредственность, так что он мог позволить себе многое, чего другим бы не разрешалось, и оттого быстрота и степень их сближения казалась Леншерру совершенно естественной.
    Скрывать своё непрошеное желание стало совершенно невозможно, когда его налитый кровью, взбухший массивный член, обвитый у основания пульсирующей бугристой веной, тяжело колыхнулся в складках свободных трусов и брякнул Чарльзу по обнажённому бедру. Это неконтролируемое колебание возбуждённой плоти было не перепутать с чем-либо другим, тем более для мужчины. Эрик понял, что пора переходить в нападение.
    Оттолкнув от себя Ксавье, Леншерр схватил одной рукой его за горло, под самую челюсть, заставляя Ксавье откинуть голову назад, чтобы наблюдать, как меняется цвет этого красивого, правильного лица, и с плохо скрываемым удовольствием подмечать в некоторой опухлости его черт результат лёгкого удушья и либидинального воспаления крови. Тёмно-русые волосы падали крупными цельными локонами вокруг высокого, чистого лба Чарльза, и ложились на массивной и изящной голове правильными, гофрированными волнами, точно на голове одного из тех древнегреческих героев, бюсты которых расставлены в музеях и галереях искусств. Молодой, кучерявый, как барашек, с лёгоньким золотым пушком в ушах и на загривке и зализанными до слюдяного блеска губами, Чарли был до умопомрачения хорош собой – просто валить и трахать, как шаловливую нимфетку из церковного хора. Не разжимая хвата на горле друга, Эрик брезгливыми пальцами свободной руки слегонца помял взбухший, как нарыв, пенис мужчины, оценивая степень его напряжения, и со свойской улыбкой и слегка осуждающим, но и кокетливым потряхиванием головы утомленно-капризно поинтересовался: «Что это у вас, профессор?». Удерживая Чарльза за горло, Эрик, точно клешнями крана-манипулятора, направлял Чарльза спиной в сторону не заправленной с ночи кровати и, достигнув её подножья, бросающим движением опрокинул его на мягко проминающуюся перину. Эрик приблизился к нему, осторожно поставив колено на край кровати, а руку положив ему на грудь, отчасти отгораживая выход, отчасти своей близостью внушая спокойствие. Его внушительная фигура возвышалась под плохо побелённым потолком, пронзительные грязно-голубые глаза следили за Чарльзом с неотступным вниманием.
    Бледное солнце пробивалось лучами сквозь ставни окон и приятно согревало кожу; пёстрая дрожащая листва деревьев создавала причудливую игру светотени на лице Чарльза Ксавье, чья открытая улыбка белела у самых пуговиц семейных трусов Ленщерра. У Эрика за спиной была череда случайных связей, пара неудавшихся романов, но, глядя тогда на ходящие под его ладонями лопатки с голубыми жилками, он почему-то впервые чётко и ясно представил Чарльза не только своим другом, но и любовником. Как естественно и искренне эта утренняя сцена дышала невыразимым счастьем! И Эрик с разумной степенностью дитя любви без всяких предрассудков отдался беззаботной, расточительной, почти бессознательной ласке Чарльза.

    +2

    8

    – Я не хотел… чтобы ты подумал, что я говорю это всем… что я легкомысленный, раз так быстро…
    При всем своем могучем интеллекте, который был признан и задокументирован скучными оксфордскими стариканами, из которых только две слушали его диплом, двое откровенно спали, а один во всю думал о заднице будущего смазливого профессора, Чарльз не мог бы подобрать нужного и правильного описания своих восторженных ощущений от того, какого это целовать Эрика.
    Чарльза уже было не остановить. Он забрался ладонями под ворот халата Эрика и раздвинул его в стороны. Выдвигать требования снять его полностью пока не собирался. Чарльза крайне заводил вариант - один полностью обнажен, другой - одет. Правда, Эрика нельзя было назвать одетым, но все же по сравнению-то с самим Чарльзом, который был как на ладони и полностью доступный для обозрения. Чем Эрик, спасибо тебе боже, не преминул воспользоваться.
    — Я просто счастлив, что ты не стал беречь мою сомнительное честное имя до свадьбы! - он и не думал извиняться за то, что несет какую-то чушь. Вот еще! В его руках необыкновенный невозможный удивительный Эрик, мечты о котором заставляли его чаще уединятся в душе и почти начать проклинать свои же принципы - не использовать сознания других людей себе во благо. Не использовать вот так по крупному. То есть не внушать им, что если они не трахнут этого чудесного молодого профессора, то они себе это никогда не простят. Да и не мог он настолько вольно обращаться с разумом этого чуда во плоти, которого послали Чарльзу какие-то добрые боги, в которых он не верил, за… за то, что он был по-настоящему хорошим мальчиком. Почти всю свою жизнь. И вот сейчас он был готов стать плохим, но только в рамках постели, конечно. Он был готов соблазнять Эрика любыми доступными способами и позволять тому творить что угодно с его душой и телом. Это же взаимно!
    — Это ты виноват! Нельзя быть таким преступно соблазнительным! – задыхаясь, можно сказать и от страсти тоже, Чарльз встал на цыпочки, однако, не собирался действительно выворачиваться из жесткой хватки Эрика. Вера в то, что тот никогда не причинит ему вреда была в Чарльзе сильнее веры в науку и даже в свою неотразимость. Сейчас Эрик и его, заполняющие всего Чарльза, чувства, были его единственным объектом преклонения. И даже видя сущность Эрика, его переломанную вдоль и поперек жизнь, Чарльз не замечал в нем чего-то такого, что нельзя было понять и простить. Чарльзу.
    Будучи брошенным на постель, самый юный профессор ни в малейшей степени не выглядел напуганным или раздосадованным. Такие игры его только сильнее заводили. Тем более, когда Эрик начал играть. Чарльз ведь столько всего сделал ради этого. Может быть если бы не было никакой угрозы от Советов и Шоу Чарльз бы сам их организовал, только чтобы привлечь Эрика в круговерть с ЦРУ и поиском мутантов?
    – Придется как-то решать эту проблему! – Чарльз потянулся ладонями к божественному торсу Эрика, отодвигая резинку трусов все ниже и открывая своему взору соблазнительный живот и пах Эрика, с отчетливыми мышцами, которые просто невозможно было не исследовать - сначала, почти несмело, с трепетом, подушечками пальцев, а потом, дрожа от откровенного желания, широко провести языком, сжимая пальцами стальные бедра.
    – Ляг, пожалуйста! – Чарльз так и не понял, сказал ли он это вслух или же это был мысленный приказ. Да не важно! Важен был только Эрик в его руках. Ну и он в руках Эрика и в его власти тоже.
    А вот трусы Эрика только мешали и Чарльз быстро стянул их и отправил в полет вслед за своим галстуком. И снова занялся вылизыванием живота и поглаживанием бедер, с удобством расположившись между ними, стратегически оттопырив округлую задницу. Мол, Эрик, все для твоего удовольствия.
    Перспектива кончить прямо сейчас Чарльза не то чтобы слишком волновала, просто было бы обидно сделать это, не чувствуя Эрика внутри себя.
    Нужно было подумать о чем-то мерзком. О Шоу, например, порой мелькающим то и дело в разуме Эрика. Омерзительный чувак, да!
    Но кстати, только благодаря Шоу и его маниакальным планам, Чарльз посчастливилось увидеть сияющую звезду в черных водах залива. И с тех пор этот свет вел его, манил его, совращал его. Чарльз мог бы отправить эти мысли в голову Эрику и объяснить почему, прежде чем обхватить губами его замечательный во всех отношениях член, он не смог удержаться от короткого смешка. Теперь Чарльз попытается поглотить манящий его свет, насколько у него хватить глубины глотки.
    Ты вкусный… Такой сочный… Ммм, такой большой…
    Вот еще одно из преимуществ телепатии - можно не прекращать говорить, даже когда у тебя полный рот. Выпустив, облизнулся. А после сначала мягко коснулся губами головки в самом целомудренном поцелуе, если такое вообще можно вообразить. Чарльз однако мог и не такое. Коснулся языком и обвел вокруг. Снова скользнул губами, принимая глубже и снова выпуская, чтобы лизнуть то головку, то провести по всей длине. Довольно жмурился, отслеживая реакцию Эрика на его действия. Упиваясь ею, купаясь в его эмоциях и наслаждаясь дрожью напряженных бедер под своими ладонями.
    – Эрик… – говорить словами через рот Чарльз тоже очень любил. Его горячее дыхание ложилось на обнаженную чувствительную кожу. – Эрик, ты такой красивый! – Чарльз выпрямился, смахнув со лба влажную прядку и широко и почти наивно, словно на первом свидании, улыбнулся.
    Эрик, ты яркая солнечная вспышка, что может выжечь все живое, но меня лишь ласково касаешься своим теплом.

    +2


    Вы здесь » GEMcross » голубой карбункул » тот кто погас будет ярче светить


    Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно