GEMcross

Объявление

Kaeya: — Нравится подарок? — Кэйа радостно заулыбался, не отпуская от себя Дилюка.

спасение утопа... утопцев
Shani & Geralt of Rivia

    Информация о пользователе

    Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


    Вы здесь » GEMcross » голубой карбункул » [marvel] гвоздика или анис;


    [marvel] гвоздика или анис;

    Сообщений 1 страница 6 из 6

    1

    https://i.imgur.com/yjLRnec.png


    [html]<!--HTML-->
    <div style="height: 95px; overflow-y: auto; padding: 5px;"><div style="font: 11px Arial;"><p align="justify"><i>◈ программу обороны<br>
    ◈ поменять поздно<br>
    ◈ я целую вас ракетами<br>
    ◈ "земля-воздух"</i><br><br>
    Фьюри, не думай, что отправить двух профессионалов, которые прошли подготовку временем и кровью, на секретное задание - это хорошая идея. И что с того, что они лучшие? С чего ты вообще взял, что сухой расчёт и бесчувственные приказы - это единственное, что они ценят в жизни? Есть же ещё столько замечательных вещей, Фьюри. Хотя бы ненависть и обида. Или жгучие воспоминания.  </p></div></div>[/html]


    https://i.imgur.com/yktc3Z6.png

    https://i.imgur.com/IeH1JUq.png

    [status]я даю тебе шанс[/status][icon]https://i.imgur.com/EHnAby1.gif[/icon][sign]https://i.imgur.com/8exYapT.gifhttps://i.imgur.com/4tGsRm3.gif
    my
    [/sign][lz]<a href="https://homecross.f-rpg.me/profile.php?id=206" class="link3";>НАТАЛЬЯ РОМАНОВА</a><div class="profile1">пока <a href="https://homecross.f-rpg.me/profile.php?id=204" class="ank">ты</a> стоишь передо мной, я буду за нас бороться</b></a></div>[/lz][fandom]marvel[/fandom]

    +2

    2

    Да я за тобой, знаю всю ту боль, что в тебе сидит.
    Осень достает из тебя ножи, а река следит.
    Да я за тобой, сделай в воду шаг или шаг назад.
    Я не знаю как, ну как тебе помочь, ну как тебе сказать...

    [indent]Номер был пропитан густой безнадежностью, которую отчаянно ощущала Наташа, глядя на Барнса хотя бы урывками. Он был и не был тем человеком, за которым Романова готова была и в огонь, и в воду, и по медным трубам, и через алкашей на грязном российском вокзале. Собственно, она это и делала. Очень много лет. Стирала пальцы, ступни, нервы и постоянно повторяла себе, что сильнее мрамора. Сильнее всех на свете. Если в Академии данная фраза была не более чем приказом, то в суровой действительности Наташа вдруг поняла, что ради Джеймса она готова стать кем угодно и сделать что угодно. Вот она — страшная сила мотивации. Никакие сраные тайм-менеджменты не произведут такого эффекта.

    [indent]Для Наташи этот мужчина напротив был целью и бесконечным желанием жить. Может быть именно по этой причине рыжая так и не сдохла. Ещё до вступления в ряды Щ.И.Т.а в её жизни было так много ситуаций, когда она правда могла загнуться, но волшебным образом выбиралась. Романова думала, что это всё из-за Джеймса. Подсознание было словно запрограммировано на то, что она не имеет права на смерть пока не найдёт его.
    [indent]Но вот Зимний перед ней. Сидит на низкой кровати и рассуждает на тему того, что может крыться на базе. У него вид человека, который успел хлебнуть говна в жизни. Впрочем, он ведь и правда хлебнул. И Наташа вряд ли хоть когда-нибудь сможет понять, что он чувствует. Не может она поставить себя на его место, потому что никогда не проходила нечто подобное. Только корректировку памяти... Только тот момент, когда она снова начала вспоминать... А Барнс жил в аду. Почему-то рыжая в этом ни капли не сомневалась. И сердце болезненно сжималось. Принято думать, что нет ничего больнее собственных драм, но так вышло, что его жизнь была для Романовой важнее и весомее своей. И, как следствие, его боль превосходила её.

    [indent]– Это всё можно объяснить с научной точки зрения. Я про магию. Просто наша планета ещё не добралась до таких глубоких познаний, – Наташа не верит в магию и Судьбу. Или верит, но не хочет признавать. В любом случае знакомство с Локи и Тором ясно дали ей понять, что они люди. Да, живут в целом дольше и знают больше, только их все равно можно убить. У них течёт кровь, и они могут устать. Могут ошибаться. Так по-человечески и просто. И даже если уж эти «боги» могут ошибаться, то глупо думать, что Наташа не может. И ей очень хотелось, чтобы она ошибалась в своих чувствах к Джеймсу. Огонек в груди тлел и припекал всё больше. — Но да… Неприятно сталкиваться с тем, что ты не можешь понять. Это сбивает с толку. Да и нет никакого плана, что делать, — у неё пальцы заледенели, но она продолжала сохранять это омерзительное спокойствие, от которого самой же тошно становилось. «Покажи ему…». Собственный внутренний голос изнутри рвался наружу, требуя продемонстрировать Зимнему то, что скрывалось за этой хладнокровной маской убийцы. Там была она – девочка из воспоминаний Барнса. Она всегда была жива. Да, забита, изуродована, запугана, но всё ещё держалась за эту жизнь, словно наивно верила, что получится вернуться к тем славным временам, где они вместе были безумно счастливы.

    [indent]Барнса вдруг перекосило, и железная рука прижалась к виску, явно пытаясь унять какую-то вспышку. Наташа хотела было дёрнуться в сторону сумки, потому что аптечка – это то, что принято было таскать на задания. Однако она всё равно осталась на месте, потому что голова Зимнего Солдата – это не то, с чем могут справиться обезболивающие. А что могло с этим справиться – неясно. Так что она просто смотрела на него, ожидая, когда отпустит [и отпустит ли вообще].
    [indent]Романова предположила, что в мозгу Солдата что-то щёлкнуло. Также как и в прошлом щелкало у самой Вдовы. Тогда это было похоже на резкий приступ мигрени, перемешанный с набором хаотичных воспоминаний, которые выбивали почву из-под ног. Так что, наверное, было хорошо то, что Барнс сидел. Ему не пришлось падать. Наташа сбивала колени с завидной регулярностью, налетала на вещи и хваталась за стены. Было больно. Физически и морально. Ей стерли так много, что когда воспоминания начали возвращаться, Таша буквально ощущала, что её не просто обокрали, а оторвали живой кусок самого важного органа, бросив Вдову корчиться в муках.
    [indent]Джеймсу лучше не знать, как она плакала тогда; а Наташе – не помнить. Самыми болезненными оказались те воспоминания, когда она лежала в его кровати со съехавшей бретелькой майки, а он целовал её плечо, медленно поднимаясь губами ваше, заставляя мурашки бежать по телу в какой-то сладкой истоме. Господи, как же Романова была тогда счастлива. Как же ей хотелось вернуться в ту скупую комнату. Как же ей хотелось в одном форменном нижнем белье танцевать под несуществующую музыку в свете торшера у кровати и заставлять Зимнего улыбаться.

    [indent]Романова чуть тряхнула головой, заставляя себя не думать об этом сейчас. Не хватало ещё сорваться с нихуя и начать обвинять Джеймса в том, что его не было рядом, когда всё это случилось с ней. Не было рядом, чтобы она уткнулась ему в плечо и орала от бессилия. Об этом нельзя было вспоминать, потому что прошло уже достаточно времени, чтобы принять эту боль и смириться с её неизбежностью. Она ведь взрослая девочка и умеет контролировать свои эмоции. Это ведь не так сложно, если подумать. Нужно просто собраться, взять себя в руки. Один глубокий вдох на три секунды и выдох на семь.
    [indent]— Тогда, если всё-таки свихнусь я, то сделай то, что должен, — она смотрела ему в глаза, чуть склонив голову к плечу. Вспомнился Роджерс. Как они сидели на кровати в квартире Сэма после того, как узнали правду о Щ.И.Т.е, и Стивен был тем, кто согласился доверить свою жизнь Романовой. Нет, Барнс определенно не свихнулся тогда, когда завёл дружбу с щуплым парнишкой, потому что Стивен – по-настоящему хороший друг. Возможно, самый лучший во всех Вселенных. — Забери меня силой и сдай одноглазому псу, чтобы он вставил мне мозги на место. Я действительно не собираюсь так просто подыхать в этих ebenyah.
    [indent]Сейчас очень хотелось немного сменить обстановку. Например, чтобы этот забытый всеми номер превратился в квартирку Нат в Нью-Йорке. Чтобы в холодильнике была пицца, а в морозилке бутылка хорошего джина. Чтобы мягкая двуспальная кровать у окна и широкий подоконник с подушками. Романова думает о том, что это, возможно, никогда не произойдёт с ними, потому что до такой идиллии надо дожить, а у них шансы, как всегда, колеблются со страшными погрешностями на безымянные неизвестные. Но ей бы правда хотелось, чтобы Зимний пришёл в ту квартирку. Просто постучал в дверь, а она… она ему всегда откроет.

    [indent]Барнс говорит, что она всё сделала правильно. Говорит, что ей и не нужно было искать его. Наташе хочется засмеяться в голос от этого, потому что тогда это было единственное, что она хотела делать. Тогда это казалось самым правильным решением, потому что Вдова не хотела жить без него. Как же тяжело давался каждый вздох после той калибровки. Винтики встали на место, но весомой частей внутри Романовой не хватало для нормального функционирования. Зимний был ей нужен каждое мгновение, и неизвестность его местонахождения подрывала весь мир Таши. Он не имеет права говорить ей, что она сделала правильно или нет. Без него жизнь почему-то не имела никакого смысла. И Романова страдала как могла страдать обыкновенная женщина.
    [indent]Зимний сполз с кровати и оказался перед Наташей на коленях. И чертовы кровати такие низкие. Его глаза почти на её уровне. Она ощутила вдруг его так близко, что внутри всё сковало каким-то жалким трепетом ожидания. Он уже стоял так когда-то. Говорил приятные вещи и в глаза смотрел с непреодолимой нежностью. Наташа помнила, и сейчас воспоминания эти казались такими свежими и живыми. Ей бы хотелось переживать это снова. И снова. И снова. «Просто живи в этом моменте так долго, как сможешь, Нат». Нужно было учиться получать от секунды всё, выжимать её до основания. Сейчас для этого было самое подходящее время.
    [indent]Протез был холодным, но Романова руки не одёрнула, опустив глаза вниз и смотря на то, как металл, казавшийся самым живым в этом мире, тихонько сжал теплую плоть. Аккуратно, нежно, заботливо. Это было невыносимо. Голос Барнса – тихий и с лёгкой хрипотцой, словно каждое слово, сказанное им сейчас, было болезненным и приносило столько отчаянной ностальгии по тому, что они потеряли не по своей вине. Или всё-таки по их? «Нам нужно было быть осторожнее» и «Я должна была смотреть дальше своего носа». Всё это было в том, как Зимний сжимал её ладошку. Большой железный палец трепетно скользнул по тыльной стороне руки Таши, и она не смогла сдержать сдавленный вдох, который не поместился в легких и вышел также быстро.
    [indent]Они всё равно проиграли… Мы стали самостоятельными. И разрушили всё то, что они строили. На что они надеялись, — она не может говорить громко. Нос щиплет от нахлынувших эмоций. — Просто случилось это слишком поздно. Может, если бы мы были более смелыми. Может, если бы я не была так напугана тем, что тебе сделают больно… Может… — сколько же этих «может» было в ней тогда и всё ещё жило сейчас. И она смотрела в глаза Зимнего, тонула где-то в его радужке, не понимая до конца, что всё это взаправду. Все эти годы Романова лишь представляла это в своей голове, из раза в раз прогоняла эти примитивные и предсказуемые фразы. Ей столько хотелось рассказать ему, потому что слишком много случилось за эти годы. Она хотела узнать всё про него, разделить эти боль и страдания на двоих, потому что именно так и делают люди, которые любят друг друга. Барнс любил её тогда, она знала это. Неясно, мог бы он любить её сейчас, потому что Романова модернизировалась и растеряла многие качества, заменяя их другими, но она всё ещё хотела быть его женщиной.

    [indent]Его губы коснулись тонких пальцев, и Наташа поняла, что проиграла. Проиграла с самого начала все битвы против здравого смысла. На самом деле ей плевать, что это может быть другая версия Зимнего. Ей плевать, сколько было обнулений, и что ему могли говорить про неё. Плевать, если он никогда не вспомнит всей их жизни в Академии. Всё это было совершенно неважно, потому что он целовал её руки и был близко так, что она чувствовала его тепло. Такое необходимое с тех самых пор, как воспоминания вернулись. Этот странный голод по нему, по его крепкому плечу рядом, когда можно полагаться не только на себя. Когда можно заснуть хотя бы на тридцать минут без мысли, что тебя могут убить.
    [indent]Она так скучала по его рукам, по его глубоким глазам, по этой вымученной искренней улыбке. Самой лучшей во всём мире. Наташа уверена, ведь она видела столько улыбок. «Джеймс, я люблю тебя. Я люблю тебя. Люблю…». Все эти годы. Каждое утро. Каждое смертоносное задание. На краю смерти. Всегда. И это невозможно было изменить.

    [indent]Он потянулся к ней, медленно и осторожно, словно боялся спугнуть. Но Наташа не из пугливых, пусть и затаила дыхание в ломающем позвоночник ожидании. Момент казался таким значащим и ценным, что забылось всё вокруг: стены отеля, город, задание, смерти. Романова позволила Барнсу поцеловать себя. Он словно спрашивал, правильно ли это, можно ли ему так делать вообще. А Вдова… она сжала сталь в своих пальцах крепче, сведя брови к переносице. Словно этот поцелуй был болезненным. Отчасти так и было, ведь прошло столько лет. От прилива ностальгии закружилась голова и сдавило виски. На несколько долгих мгновений Романова перестала слышать даже собственное дыхание.
    [indent]Джеймс отстранился. Романова всё ещё сидела на кровати, жмурясь от внутренней войны за взрослое спокойствие, которое должна была контролировать. Но буря была такой сильной, что сметала на своём пути абсолютно всё. Она открыла глаза и посмотрела Барнсу в глаза. Наверное, он ничего не понимал. Наверное, у Зимнего были к ней какие-то вопросы, которые он не решался озвучить. Но у Таши не было ответов.

    [indent]— Ты пытался убить меня, — она облизала губы, неловко шмыгнула носом и на секунду задрала голову вверх, так по-женски и так очевидно болезненно. — Несколько раз, — шрамы на теле никогда не исчезнут и останутся напоминанием им обоим о том, что они делали друг с другом. — И ты не смог, — Романова выдохнула это в сжатую пустоту между ними. — Даже после всего того, что они сделали с тобой, Джеймс. Ты не смог… — пальцы второй руки легли на грудь Барнса там, где под одеждой, кожей, мышцами и костями билось сердце. — Ты всегда знал, кто я. И хотя бы только по этой чертовой причине я не собираюсь умирать легко. Так что и ты живи… Пожалуйста, живи со мной, — она поддалась вперед и прижалась своим лбом ко лбу Солдата. Рука скользнула от груди вверх, пальцы прошлись по плечу и легли сзади на шею Барнса, чуть надавливая, заставляя приблизиться к Романовой снова. Ещё. Ближе. Так, чтобы не осталось ни единого лишнего сантиметра. — Мы не можем друг другу ничего обещать. Обещания – это слишком большая роскошь, но мне нужно… Нужно, чтобы ты был рядом так долго, как это возможно. Джеймс, я не могу… Я больше не смогу… «без тебя не смогу. Совсем. Понимаешь? Пожалуйста, скажи, что понимаешь».
    [indent]Но эти слова застревают в грудной клетке и не выходят наружу. Вместо этого Таша целует его сама. Прижимается к его губам своими, освобождая вторую руку из железного захвата, чтобы обнять Солдата двумя руками, прижать к себе и ощутить в полной мере, что он рядом и не навредит больше. Что они не будут делать больно друг другу.

    [indent]Наташа целует его так, словно это последнее, что сделает в этой жизни. Отчаянно, голодно, однозначно скучающе и жадно. На вкус Джеймс был всё ещё таким же терпким и сладким. Горячим. Нужным. Он за часть секунды заменил ей кислород, и Романова дышала им. Ей хотелось, чтобы Барнс шагнул вместе с ней в это безумие, потерял голову от близости. Чтобы он понял её. Пальцы скользнули под воротник, коротко подстриженные ногти царапнули между лопатками. «Мой… Мой, мой». И да, людей нельзя присваивать. По крайней мере, не так очевидно. Но Таше было насрать на какие-то там психологические объяснения. Она хотела присвоить его, и чтобы Джеймс в ответ присвоил её.
    Снова. Опять. Заново.

    [status]я даю тебе шанс[/status][icon]https://i.imgur.com/EHnAby1.gif[/icon][sign]https://i.imgur.com/8exYapT.gifhttps://i.imgur.com/4tGsRm3.gif
    my
    [/sign][lz]<a href="https://homecross.f-rpg.me/profile.php?id=206" class="link3";>НАТАЛЬЯ РОМАНОВА</a><div class="profile1">пока <a href="https://homecross.f-rpg.me/profile.php?id=204" class="ank">ты</a> стоишь передо мной, я буду за нас бороться</b></a></div>[/lz][fandom]marvel[/fandom]

    +1

    3

    — Ну они не просто проиграли. Они, нахрен, развалились! — взмахнул рукой Баки. — После всего, что мы, блядь, для них сделали, они угробили Союз. Ублюдки!

    Негодованию Зимнего не было предела, когда он узнал о развале СССР.  Бесился, находясь возле Карпова на Востоке, рвался назад, предлагал всё устроить и вернуть всех обратно. Но Карпов оказался непреклонен. У Карпова был свой план, в который входил Солдат. А ещё Карпов являлся куратором, против воли которого Солдат не смел пойти. Они много работали там: Зимний охранял, крал, угрожал, убивал.

    Зачем?

    Ещё одно воспоминание, которое никак не возвращалось.

    — Два раза, — болезненно скривился он.

    А вот это помнил. Конечно, зачем быть к нему милосердным? Он осторожно потянулся к животу Наташи, мягко накрывая его в том месте, куда, по чёртовым воспоминаниям, пришёлся выстрел. Он не помнил ни имя учёного, которого должен был убить, ни даже где, но боль на лице Наташи выжглась в мозгу вечным шрамом. Таким же, который он оставил ей. Ему было всё равно до учёного, причин, по которым тот помешал Гидре, КГБ, или кто в тот момент дал Зимнему псу команду “фас”? Но не до Наташи. Даже если он и не помнил её. 

    — Сначала самое яркое возвращается, то, что вызывало у меня сильные эмоции.

    Жаль только, что память не делила эти самые эмоции по окраске, на хорошие и так себе, сваливая в одну кучу и опустошающее счастье от оргазма и удовлетворение от законченной миссии, и опаляющую глаза боль от в очередной раз неприжившегося протеза.

    А, можно, мне, пожалуйста, только хорошее, а всё остальное заберите, нахуй, себе.

    Только тогда это уже будет не он. И даже не половина его, а лишь куцая, кастрированная, счастливо-стерильная часть. Он уже был там. Зимним. У которого стирали всё, что причиняло Солдату неприятные эмоции. Дестабилизировало его. Нарушало работоспособность. Солдат был идеальным, счастливым болванчиком, изолированный от всего, что вызывало сильные эмоции.

    От Наташи.

    — Поэтому я плохо помню рутину, обыденное, оно если и вспоминается, то очень тускло, на самом краю, и это бесит: ни вспомнить, ни забыть, как грёбанная песня, которая прицепилась, а ты не можешь её напеть, потому что не помнишь половины нот. А она не отпускает, всё крутится и крутится… — Баки зло повертел возле виска пальцем, кривясь. — Моя голова как сраная разминка в оркестровой яме перед концертом, один одно играет, другой другое, кто-то там вообще есть и молчит. Кто-то громче, кто-то тише, но все они там и звучат бесконечно… — он замолчал, продолжая гладить Наташины пальцы, обводя каждый своим, развернув её кисть в своей, железной, следуя живой рукой вдоль линий: здоровья, любви, жизни. Она должна была, блядь, несколько раз оборачиваться вокруг всей ладони, сколько пришлось Наташе пережить и вообще прожить. —  Стив никогда не поймёт, что со мной случилось. И, слава Богу. Я знаю, что он винит себя, как думает, что надо было прыгнуть, искать. Не надо. Это моя судьба. Я это пережил, а он бы нет. И ты пережила. Его бы сломали там, где мы лишь согнулись. Они думали, что могут управлять разумом — до сих пор думают, но это не так. Мы тому доказательство, — горячо посмотрел он на Наташу. Наташу, которая была там с ним, которая прошла практически через всё, что и он, а быть, может, и больше. Из него хотя бы не вырезали суть, не украли то, что делало его мужчиной. Боже, как он ненавидел их всех… — Мы спрыгнули именно там, где было нужно. И в нужное время. Тогда бы мы не смогли, мы были слишком слабы. Но не сейчас. Не надо думать про то, что могло бы быть, мы не знаем, что случилось бы, если б мы сбежали. Но сейчас мы здесь

    Голос сорвался, он не привык так много говорить. Точнее, когда-то бесконечный звуковой поток от него было нормальным явлением. “Ой, да заткнись ты, сержант.” Он не знал, кому принадлежал этот насмешливый с акцентом голос, подозревал, что одному из Воющих. Но даже в плену у нацистов оставался болтливым ублюдком. По крайней мере, он помнил удары прикладом в живот с резким, немецким приказом заткнуться. Зимний же говорил мало, лишь по необходимости, отчитываясь по приказу или устанавливая “нужные социальные связи”. Даже не потому что это было важным, просто мало кто хотел — и осмеливался — обсудить с хмурым суперубийцей погоду или последний матч Спартака.

    Кроме Наташи. С Наташей он мог говорить о чём угодно. Даже тогда.   

    — Помню… Помню, как планировал убить Шостакова, —  с усмешкой покачал он головой. — Я так ненавидел его. Так ревновал. Считал, что я лучше, что тоже могу быть твоим мужем. Не понимал, почему они не хотят поставить в пару нас. Я был таким идиотом.

    Они бы никогда не позволили им быть вместе. Ни Зимнему Солдату, ни Вдове не разрешалось любить никого, кроме организации, на которую они работали, не позволялось им иметь своих желаний. Чувствовать что-то, помимо слепой, безоговорочной верности и преданности режиму. Но тогда Наташа впервые начала ломать программу Зимнего Солдата, разбудив в нём бурю. Нет, Зимний никогда не был безэмоциональным, не был запрограммированной машиной, он был обычным человеком, промытый идеологией. Внутри холодной, безучастной скорлупы бушевал огонь, всегда, но, в отличие от Баки, Солдат умел его скрывать настолько хорошо, что иногда казался даже не совсем живым. Противнику почти невозможно победить, если он не может понять своего соперника. Но Наташа не была противником, а Солдату было, Господи боже, всего тридцать лет, хоть и казалось, будто ему уже вечность. И то  была его первая настоящая любовь.

    И последняя.

    — Я буду с тобой столько, сколько ты позволишь, — с опаляющим нутром жаром пообещал он.

    Его выворачивало от всего: от встречи со своим прошлым, от возвращающейся боли, тоски, от такой Наташи, разбитой, нуждающейся… слабой. И от того, что это опять он. Снова. Причинял ей боль. Только уже не пулей, а всем собой, что не сдержался, не смог обуздать своих чувств, поддался тому, за что их обоих когда-то так страшно наказали. И он не мог перестать бояться за них, за то, что прошлое достанет их рано и поздно, и снова вырвет из его рук самое ценное, что у него было, и заставит забыть.

    Забыть!..

    Железный кулак сжался на ладони Наташи, инстинктивно, от взрыва противоречивых эмоций в мозгу, и он отдёрнул протез, опуская руку на жалобно скрипнувшую доску кровати возле Наташи. Борт кровати затрещал, когда металл смял ДСП, кроша его в щепки.

    — Я буду там, где ты позволишь. Рядом, или дав тебе столько пространства, сколько нужно. Я не могу обещать, что останусь навсегда, но обещаю тебе, что сделаю всё на свете, чтобы быть с тобой как можно дольше. Я больше не выполняю приказы, — угрожающе произнёс Зимний, разжимая кулак и позволяя деревянным крошкам ссыпаться с металлической ладони. — И убью любого, кто попробует встать между нами. Я могу сжечь весь этот грёбанный мир ради тебя.

    Потому что когда то не сжёг…

    В отличие от всех, кто когда-то обещал своим возлюбленным сжечь мир, Баки был тем, кто реально мог это сделать.

    Потому что он чёртов Зимний грёбанный Солдат. И сколько бы Баки Барнса не было в нём, Солдата больше не уничтожить. Ибо правда заключалась в том, что они всегда были едины. Зимний Солдат родился из агонизирующего, умирающего разума Джеймса Барнса и забрал из него всё, что могло ему пригодиться для существования. А когда уходил Зимний, он отдал всё Баки, и теперь они — слившийся, единый монстр, рождённый из боли, страха, ненависти и отчаяния. Монстр, способный уничтожать целые государства, не знающий пощады, сожаления, убивающий без колебания и угрызений совести. Монстр, так отчаянно не желающий им быть.

    Монстр, который стоял на коленях перед единственной женщиной, которая могла бы его остановить. Которую он когда-то любил. Он не знал, любил ли до сих пор, потому что у него отняли саму возможность любить, но теперь он помнил. Помнил, помнил, помнил!.. Знал, что у него отобрали, ненавидел, кричал, когда возвращалась память: сначала выстрелы, рыжие всплески, затравленный, испуганный взгляд упавшей от его выстрела цели, чтоб вы все сдохли, шестого уровня! А потом были сны, кошмары, наполненные звуками боли, ощущением ударов под кулаком, залитый кровью затёртый пол в балетном зале. И поцелуи, стоны, не от страданий, а полные страсти, шум воды в душе и обжигающие, горячие струи, облегающие женскую фигуру так полно, что он завидовал им.

    Он просыпался в испарине, с колотящимся от ужаса сердцем и стояком, от которого болело в паху. И он не знал, что ему делать, блевать от отвращения к себе или дрочить, пока образ рыжей не исчезал с пропадающим сном.

    Наташа. Ната. Чёрная Вдова. Имя вернулось самым последним, несмотря на то, что он его знал. Знал, но не помнил. А вспомнил вместе с отчётливым грохотом выстрела, от которого он с криком подорвался, в ужасе разодрав очередной матрас железной рукой. Его рвало до желчи, до крови, пока беснующийся мозг успокаивался и твердил как заведённый: “она жива, она жива, жива, живаживажива, ты видел её…” Он видел её.

    Он стрелял в неё.

    Выстрелил слились в один, затем распались на два, а он выл от отчаяния, ненависти к самому себе, когда воспоминания вытравливали из него последние программные настройки. А где-то внутри бесился Баки, который с рождения кулаками отстаивал честь девочек  вместе со Стивом, а потом выбивал зубы каждому, кто смел недостойно посмотреть на его сестрёнку. Баки, видевший своими глазами, что нацисты делали с пленными девушками, уже выбивающий зубы собственным солдатам, если те решали, будто право победителя давало им хоть какое-то разрешение на насилие. Баки, с детства ненавидящий превосходство силы, и поэтому так заворожённо последовавший за мелким сопляком с сердцем, больше собственного тела. Баки, который до самого конца считал, что женщинам нет места на войне, что поле боя для мужчин, которые и развязали его, и ужасался от того, что созданные для любви и мира создания брали в руки оружие и шли убивать.

    Зимний преклонялся перед Вдовами. Он соглашался с глубоко похороненным внутри него сержантом, что битва — не для женщин. Потому что изначально неравные условия. Женское тело слабее любого мужского, что ставило его в невыгодное положение. Это то, для чего он вообще был призван в Красную комнату. Научить девочек драться с собой. Показать им все слабые места мужского тела, научить пользоваться преимуществами и быть если не равными, то хотя бы сильными настолько, чтобы суметь выжить. Сталь внутри стройной, гибкой фигуры Наташи восхищала, как и душевная сила, стойкость, с которой та шла по рушащемуся миру под ногами, бесстрашно ступая по стеклу в тонких балетных пуантах. Он должен был держать её, нести сам, но он забыл…

    Он кричал от бессильной ярости до сорванных связок, до разбитых в кровь о стену костяшек единственного кулака, до сорванных ногтей, царапающих доски пола после  кошмаров. Пока его любовь не скрючилась ноющим комком пса, смирившегося с потерей владельца, но так и не забывшего его. Он, блядь, как, ёбанный Хатико, готовый ждать хозяйку до самой смерти, даже не помня, что у него вообще есть эта хозяйка. Но всё ещё чувствуя её вкус на своих губах, её запах, ощущение бархатистой кожи под рукой. Он любил, даже не зная, что любит. Обожал, даже не помня, кого.

    Они просто не знали, кого отправлять за ним. У него ещё оставались силы бежать от Роджерса, стыд придавал ему их, но Наташа подкашивала ноги, заставляя пасть перед ней на колени. Всегда падал. Буквально, зарываясь лицом между её ног, и метафорически, боготворя женщину, что все свои слабости превратила в страшную, опасную силу.

    Боже, как же он любил её...

    И сейчас, вместо того, чтобы почувствовать хоть каплю мук совести от того, что снова обрекал Наташу на себя, его грёбанный пёс вытанцовывал, бешено виляя хвостом и тыкаясь носом, выпрашивая ласку.

    “Ну посмотри, посмотри, я был хорошим мальчиком, я так скучал по тебе…”

    — Наташенька…

    Русский как всегда слетел с губ легко и привычно, без уродливого американского акцента, твёрдо прокатываясь по шипящим и мягко ударяясь в конечные согласные. Он как тупой кусок слюнявого болвана, но не мог сдержать нежности, что рвалась из него. Нежности, которую Зимний прятал, не особо успешно,  от Наташи, и, как оказалось, от всех остальных тоже, не позволяя себе перейти грань, что начинала серьёзно отвлекать от миссии. Нежности, на которую Солдат не должен был быть способен. Которую не должен был чувствовать.

    Которую не имел права чувствовать.

    Но сейчас за их спиной не было Мадам, и Карпова с генералами, за ними не стояли КГБ и Красная Комната. Они были свободны. Настолько, насколько вообще теперь могли быть. С ошейниками, чипами, сертификатом с прививками, большим, просторным вольером и одноглазым хозяином, пристально следящим за ними. Но сейчас у них хотя бы была возможность сказать “нет”.

    Сейчас у них была возможность друг друга любить. 

    И пусть он нёсся впереди сверхзвукового паровоза, игнорируя красный свет, ломая нахрен все препятствия, что стояли перед ним, и, возможно, в конце пути ждал тупик с чудовищным крушением, которое уничтожит его сердце — в очередной раз, — но ему было глобально, охуенно и бесповоротно насрать.

    Прикосновение Наташи ощутилось разрядом тока, как при обнулении, но принесло с собой не боль, а прокатилось по телу искрящим наслаждением, тяжело упав внизу живота возбуждением, поднимая дыбом волоски на загривке и член в паху. Баки гортанно зарычал в поцелуй, обхватывая Наташу железной рукой, притягивая ближе к себе, и поднялся на ноги, даже не пошатнувшись из-за неудобной позы и дополнительного веса на нём. Эти, нахрен, кровати, даже на вид были неудобными, и Баки не собирался проверять — насколько. К тому же, хлипкое ДСП могло просто не выдержать веса суперсолдата с приваренным к нему железом. Он и спать то на них не собирался…

    Нет, трахаться он тоже не собирался.

    Здравый смысл, — почему-то голосом Наташи, — здраво засомневался в искренности слов и желаний Вдовы, в конце концов её прислал одноглазый хитрый хер, а Вдов готовили к такому. Да он сам, блядь, готовил их, а держать мужиков на очень коротком поводке их учили ещё до того, как Солдат научил их этих мужиков убивать.

    О да пошёл бы ты!

    Члену Баки было глубоко похрен, он был готов сам напялить на себя ошейник, нацепить поводок, выбить на жетоне Наташино имя и самолично вручить свободный конец. И себя ещё в придачу. Здравый смысл ещё что-то проворчал про нежность, и что Баки ведёт себя как пещерный человек, но…

    Да, шёл бы ты нахрен!

    Продолжая держать Наташу железной рукой, — не отпуская, целуя снова и снова, крепко прижимая к себе, вплавляя, изучая собственный телом, губами и языком, сравнивая со своими воспоминаниями, возвращая их, создавая новые. Даже если они будут единственными, что ж, значит он будет лелеять их, перебирать и помнить…

    Свободной рукой он стащил с ближайшей кровати матрас, швыряя его на пол между койками, чуть-чуть подумал, выплывая из возбуждённого марева между поцелуями, и снял второй, укладывая сверху первого. Что-то посыпалось с покрывала, что они не убрали, и, кажется он задел концом торшер на тумбочке, так как мог поклясться, что услышал звук чего-то разбившегося, но не похуй ли? Главное, что не об его голову. Если бы Наташа не хотела происходящего, она бы его давно уже нокаутировала.

    Впрочем, этот бой он проиграл лет семьдесят назад.

    Он осторожно опустился на колени, укладывая Наташу на разворошённые матрасы со сбившимся покрывалом и навис сверху, всё ещё не отпуская её, но чуть отстраняясь. Любуясь точёным, красивым лицом с выступившим румянцем и сбившейся когда то идеальной причёской, которую сам растрепал живыми пальцами. Во рту сладко-холодило от химического привкуса губной помады и это то, что отличалось. За семьдесят лет промышленность в производстве помад шагнула далеко вперёд — сейчас было вкуснее.

    — Если, — хрипло начал он, откашлялся, продолжив. — Если тебе нужен другой номер, ты можешь послать меня на хер.

    0

    4

    [indent]От такого Барнса сводило скулы и немели кончики пальцев, а язык присыхал к нёбу. Смотреть было невозможно, а дышать делалось трудно. Наверное, Джеймс даже не подозревал, что делал с русской шпионкой, а сама Наташа никогда бы не смогла ему этого описать, потому что даже самые выдающиеся поэты того времени [да и современности] не в состоянии продемонстрировать ту степень глубины и безумия, в которую падала агент Романова каждый раз, как смотрела на Зимнего. Даром, что только смотрела на него вот так в последний раз целую вечность назад. И это полное фаталити. Для обоих. Наташа не решиться играть в это, потому что знает финал – тотальный провал. Знает ли об этом Барнс? Что там вообще творится в его обугленных мозгах?
    [indent]Впрочем, сейчас Наташа сама готова его прикончить. За каждое блядское слово о том, что они ничего не могли изменить, что всё случилось так как надо. И когда надо. Осознавать и принимать это настолько больно, что Таше хочется пальцами сжать шею Джеймса и оттолкнуть от себя. Хочется, чтобы он прямо в эту же секунду прочувствовал на себе всю эту боль и жгучее отчаяние в каждой клеточке тела. Волна злости и бессилия накатывает, и Наташа словно снова оказывается там... в Красной Комнате. «Нет, пожалуйста».

    [indent]Но мозгу плевать. И Наташа закрывает глаза, погружаясь в эти воспоминания. В Академии было плохо и горько, больно и страшно. Но это всё стиралось, стоило на задворках сознания мелькнуть ему – Зимнему. Столько всего в его силуэте, столько всего в каждом взгляде. Таша кусает губы. Солдат сделал Чёрную Вдову. Он буквально выковал её по своему образу и подобию, а затем Наташу нашинковали, оставив ей набор навыков и знаний. Она не хочет помнить, через что ей пришлось пройти тогда. Не хочет помнить ту нечеловеческую боль до стирания памяти. И то, что с ней случилось, когда воспоминания вернулись.
    [indent]Она готова завыть от осознания своей уязвимости. Джеймс – её самое слабое место. Он всегда им был, есть и будет. Романова очень хорошо это понимает, глядя в его лицо. Такого Солдата больше не будет в её жизни. Он единственный. Первый и последний. У Наташи было много мужчин, но все они не имели даже шанса встать с Баки на одну ступень эволюции наташиных чувств. Не могла Вдова их любить. Отсюда и «в любовь играют только дети», а Джеймса она любила. И это подпортило им кровь.
    [indent]Наверное, Наташа не должна была вспоминать его. Ведь было довольно приятно жить той жизнью, которая являлась чем-то из области фантастики для Чёрной Вдовы. Жена лётчика. Почетно для советского общества. Накрахмаленный фартучек, запеканка в духовке, новые туфли. Это всё рухнуло блеклым пеплом. Идеальная жизнь закончилась по щелчку пальцев. Романова жила во лжи, но была счастлива. Что она получила на выходе? Погоню за призраком и жалкие попытки вернуть ошмётки того, что могло бы подарить Таше спокойствие. Хотя бы душевное. С Солдатом было спокойно, словно под его боком был целый мир из мягких подушек и пуховых одеял, и Романова была той, кто могла закутаться в них.

    [indent] «Они отняли тебя! Они отняли всё, что мне было нужно!»

    [indent]Система отняла у них целую жизнь, в которой они могли есть мороженое на лавочке в парке. Или кататься на колесе обозрения, глядя на город с высоты птичьего полёта. Наташа бы варила для него борщи и вызубрила бы все рецепты пирожков. Она бы была ему отличной женой. Наташа, черт возьми, хотела эту тупую советскую свадьбу в лучших традициях того времени. Это было так глупо – мечтать о таком, но кто мог запретить девочкам из Академии представлять себе что-то по-настоящему идеальное. Кто знает, может Романова только по этой причине сохранила рассудок – потому что у неё был маленький якорь из жизни с Зимним, которой не могло существовать ни в одной из возможных вселенных.

    [indent]Наташа смотрит ему прямо в глаза и наконец-то понимает, какой она была несчастной все эти годы. Самой несчастной в своей голове. Без него, без стоящей цели, без любви. Без этих пронзительных глаз, мягких волос, чувственных губ, горячего дыхания. Без теплых обнимашек, утреннего душа с хреновым напором на двоих. Таша была самой несчастной. И никто не сможет убедить её в обратном.
    [indent]Но она всё ещё любила его. Всё ещё хотела быть с ним. Всё ещё надеялась, что та идеальная жизнь, которую она придумывала себе перед сном в Академии, всё-таки станет реальностью. Так глупо и где-то даже по-детски. Остатки той Наташи, которая умерла в стенах Академии, собирались из рассыпавшихся кусочков. И за это Романова ненавидела Зимнего. Почему она снова должна проходить через это? Пропускать сквозь себя каждое долбанное воспоминание, выворачивающее внутренности и сознание.

    [indent]— Не говори ничего, не надо... — Наташа болезненно зажмурилась. — Я не люблю говорить так, но мы прошли ужасные вещи. И они не должны были ни с кем случиться, — она никогда не произносила этого вслух, потому что «что ни делается – всё к лучшему», но их истории такие истины не касались. Наташа искренне верила, что их подобное должно было миновать. — Это ненормально, Джеймс. Ты и я прошли ад. И никто не убедит меня в обратном. И я не верю, что так было нужно, потому что... — дыхание перехватывает от накативших эмоций. Грудную клетку сдавливает невидимая раскаленная рука напряжения и горечи. Романова буквально заставляет себя сделать этот несчастный и такой необходимый вдох. — Потому что не было ничего сильнее моей любви к тебе. И я не верю, что её нужно было стереть. Я так их ненавижу, Джеймс. Я так их ненавижу... — искренне и всем сердцем, потому что они отобрали единственное, ради чего стоило жить. Эти люди причинили так много боли и страданий.
    [indent]Но для мести у Романовой не осталось сил. Тем более сейчас, когда Джеймс был рядом и держал за руку. Так нежно и заботливо. Говорил такие вещи, от которых клинило даже прожженную жизнью Нат. Для человека, которому столько раз промывали мозг, Барнс помнил по-настоящему много. Вдова только мысленно могла прикинуть, что происходило внутри черепной коробки Джеймса. Проводки не сходились, ток не поступал куда нужно правильно или давал ложные сигналы. Память активировалась не сразу, протоколы запускались медленно и болезненно. Таша представляет, как его сгибало по ночам. Обычно перестройка сознания происходит ночью, потому что мозг «отдыхает». Точнее спит сознательное, а вот бессознательное берет бразды правления и начинает делать то, от чего хуёво всем вокруг.
    [indent] «Приходить в себя больно, но без тебя ещё хуже».
    [indent]Наташа уверена в этом на все существующие проценты. Без Джеймса она больше не хочет. Не собирается. И не будет. Шутки заканчиваются в этом дешевом отеле. Больше никаких отступлений и передышек. Романова смотрит на то, как Барнс ломает несчастное изголовье кровати. ДСП не имел никаких шансов против Зимнего Солдата. Романова и есть этот ДСП. Она абсолютно бессильна перед Джеймсом и своими чувствами к нему. Натянутая струна в предвкушении того, как порвётся.

    [indent]— Лёша был хорошим, но куда ему до тебя... —  что ещё она могла сказать о нём? Он правда был хорошим. И он был мужчиной, который заботился о Наташе, когда этого больше никто не делал. Стирание памяти подарило Шостакову девочку, влюбленную в него и жизнь, которую им дали. Только вот того прошлого больше у Романовой не было, как, собственно, и Алексея.  — Он пытался беречь то, что принадлежало тебе.
    [indent]Нет, Шостаков никогда не чувствовал, что она любила не его. К счастью, летчика не стало до того, как неприглядная правда всплыла наружу. А потом... а потом это был уже не её Лёша. Вот так просто и без каких-либо душевных драм. Они начинались позже, прямо сейчас в этой хуёвой комнате.

    [indent]Нет, Фьюри точно не мог знать, что случится, если он поместит этих двоих в такое маленькое пространство. Он просто не мог знать, что они были в одно время в одной Академии. Ник не должен был владеть информацией, кто лично готовил Чёрную Вдову, потому что всё это было засекречено. И, конечно, после того инцидента «начальство» должно было подчистить все концы. Никто не должен был знать. Никто не должен был ничего вспомнить.
    [indent]Ник просто не мог... Не мог ведь?
    [indent]Но Наташа сомневалась. В себе, в Нике, в их задании. Почему-то верилось только в Барнса и в то, что он будет с ней так долго, как только им позволят внешние обстоятельства. Да, Джеймс будет стараться. Не может Зимний сейчас бросать слова на ветер. Иначе тогда Чёрной Вдове вообще никому и никогда нельзя было верить, а Таше всё-таки хотелось сохранить в себе хотя бы маленькую крупицу наивности взрослеющей девочки.
    [indent]И всё-таки эмоций слишком много для одной Наташи. Женщина словно реактор, нагревается и перегружается. Ей кажется, что она вот-вот рванёт от перенапряжения, которое сковывает виски и плечи. Так тяжело и рвано. Но Джеймс отвечает на поцелуй, тем самым приходя на помощь, принимая этот безжалостный удар на себя. Наверное, он даже не представляет, какую услугу оказывает ей, деля напряжение пополам, помогая справиться с переизбытком всего на свете.

    [indent]Романова послушно прижимается к нему, удерживаемая железной рукой. Надо бы испугаться, ведь всего несколько мгновений назад эти пальцы крошили ДСП, но Таше алмазно похуй, жемчужно насрать, потому что она льнёт к нему. Так правильно и естественно. К счастью, порог стыда и скромности Наташа прошла много лет назад, и сейчас она представляла из себя женщину, которая наверняка знала, чего хотела.
    [indent]Зимний словно бы и понимает её, угадывая по напористости и требовательности в каждом бесконтрольном движении. Именно поэтому на пол летит первый матрас. Вместе с покрывалом, тонким одеялом и жесткой подушкой. Ещё одно маленькое мгновение, и Джеймс, незначительно поколебавшись, стаскивает другой кровати второй матрас. Тот падает поверх первого. На пол летят материалы дела, подушка сползает куда-то вбок. Торшер падает, лампочка бьётся. Романова оказывается уложенной на это несчастное покрывало.
    [indent]Наташа думает о его идеальном русском, о своём происхождении и о том, как же Джеймс правильно смотрится на фоне уродливого потолка. Её мужчина. Это всё ещё странное чувство. Ничего и никогда с другими не ощущалось так правильно и чертовски нужно. Где-то там было здорово, но сейчас [даже на этих убогих матрасах] было почти волшебно. И Романова, воодушевленная таким исходом ситуации, томно дышит от жгучего ожидания. Розовеет лицо, тянет внизу живота, непроизвольно язык скользит по губам. Таша соблазняет, даже не особо отдавая себе в этом отчет.

    [indent]Поэтому с предложения Джеймса послать его на хер Наташа вдруг не сдерживается и смеётся, как смеялась тогда... В Академии. Несдержанно и открыто, хотя и тянет пальцы к лицу, чтобы прикрыть ладонью рот. Да, это её Зимний. Учтивый, уважающий женщину даже сейчас, когда Наташа чуть смещает колено, упираясь им в его пах. Горячо даже через штаны. Наташа цепляется пальцами за края формы и тянет с себя ткань верх, выгибаясь в спине, чтобы было удобно. Абсолютно нет никакого желания возиться с пуговицами, поэтому куртка летит куда-то под кровать, а Романова путает пальцы в собственных волосах, наводя в рыжих прядках ещё больший бардак.
    [indent]Футболка болотного цвета довольно свободна в рукавах и груди. Выглядит не так уж и привлекательно. «Блять, я правда думаю об этом?». Наташе настолько важно быть перед ним привлекательной. Так важно, чтобы он смотрел и хотел её. Брать, целовать, жить вместе с ней. Поэтому она и от футболки избавляется почти сразу же, при этом она почти ненавидит ткань от всего сердца. Хотя казалось бы, причем тут несчастные вещи?
    [indent]— Ну уж нет. Если ты сейчас вдруг решишь слиться... Я убью тебя. Клянусь... задушу этими самыми бедрами, — Романова ведет пальцы по ключицам вниз и сжимает собственную грудь, обтянутую простым и не самым привлекательным черным бюстгальтером. Можно было бы, конечно, прихватить с собой бюстгальтер из-за границы, но Романова решила быть местной патриоткой до конца, о чём сейчас довольно очевидно жалела.

    [indent]Для Наташи мир сужается до размеров матраса, а кожа вспыхивает, раскаляется. Она не помнит, когда в последний раз её так клинило. Или не хочет помнить. Сейчас Таша хочет только одного – чтобы Джеймс касался её как можно больше, чтобы оставлял следы своих пальцев на её коже, пометил всю её, дал почувствовать своё присутствие в каждом жесте. От этого желания хочется стонать в голос и пугать соседей. Наверняка звукоизоляция в этом отеле отсутствует, но об этом решительно не думается. Мозг вот-вот грозится превратиться в желе. Романова словно снова оказывается в комнате Джеймса в Академии, где через плотно задернутые шторы едва просачивался лунный свет, а она, студентка и ученица, старалась громко не стонать от грубых и властных толчков. Воспоминания такие яркие и горячие, что Таша непроизвольно скулит под Зимним в действительности.
    [indent]Она приподнимается и тянет с Джеймса футболку, заправленную в армейские брюки. Та из-под пояса выдергивается не сразу, из-за чего Романова очевидно бесится. Разгоряченная, с румянцем на скулах и влажными губами. Не такая уж она сейчас и ловкая кошка, но с уверенностью можно сказать, что Нат сейчас самая сексуальная и требовательная женщина.
    [indent]Под курткой у Зимнего целое обмундирование из перевязки с множеством карманов. Женщина почти рычит от недовольства. Тратить время ещё и на то, чтобы избавить Джеймса и от этого. Драгоценные секунды ускользают через пальцы, когда Таша стремительно и без каких-либо промедлений избавляет его от этих ремешков. Хочется добраться до самого сладкого.
    [indent]— Мх... блядский боже, сейчас... — она словно бы извиняется перед Джеймсом за то, что её так очевидно потряхивает от одного единственного желания – отдаться ему на этих грязных матрасах прямо на полу, потому что ни одна кровать не в состоянии выдержать того, о чём мечтает Романова в эту самую секунду. — Да ебаный пиз... — она ругается на русском и не договаривает, дергая ткань футболки вверх со всей силы. Та наконец-то идёт на уступки, задираясь. Таша радуется словно ребенок на Рождество.

    [indent]Джеймсу приходится поднять руки, чтобы Романова могла раздеть его. Как только голова Зимнего выныривает из-под футболки, Таша целует его, горячо и долго, бросая футболку, очень похожую на ту, что с себя стянула сама женщина, в другой угол комнаты. Кажется, именно там с таким противным звуком рухнул торшер. Прямо как самообладание Вдовы. Она стонет Барнсу в рот, цепляясь пальцами за бляшку ремня. Звенят жетоны на шее Солдата. Романова не помнит, кто она такая и зачем вообще приехала в этот город. Её волнует только то, как скоро Джеймс сделает с ней вещи, из-за которых она и не захочет ничего вспоминать.
    [indent]Бляшка побеждена, пуговицы расстегнуты, и Романова на правах единственной женщины в этой комнате, в этом городе, на этой планете и в этой Вселенной в жизни Зимнего Солдата запускает руку сразу под тугую резинку нижнего белья. Снова стонет, бесстыдно и восторженно, кусая нижнюю губу Джеймса. Глаза у Наташи блестят от бесконтрольного влечения к нему. К счастью, никому из них не нужно тратить время на контрацепцию, хотя эстетика в виде разбросанных упаковок от презервативов – это именно то, что могло бы описать эту их ночь.

    [status]я даю тебе шанс[/status][icon]https://i.imgur.com/EHnAby1.gif[/icon][sign]https://i.imgur.com/8exYapT.gifhttps://i.imgur.com/4tGsRm3.gif
    my
    [/sign][lz]<a href="https://homecross.f-rpg.me/profile.php?id=206" class="link3";>НАТАЛЬЯ РОМАНОВА</a><div class="profile1">пока <a href="https://homecross.f-rpg.me/profile.php?id=204" class="ank">ты</a> стоишь передо мной, я буду за нас бороться</b></a></div>[/lz][fandom]marvel[/fandom]

    +1

    5

    — Нет, — покачал головой Баки. — Нет. То, что делали с нами не должно было даже прийти в голову ни одному нормальному человеку, что подобное возможно совершить, не то чтобы по-настоящему сделать. Никто, ни один человек в мире не должен проходить через подобное, и ничто, ни одна забота о блядском мире во всем мире не должна строиться на страданиях людей. Но мы были так слабы, — покачал он головой. — Я был слаб. Я бы не справился с ними, не тогда когда у меня была лишь половина промытого мозга, а Красная комната оплела гидращупальцами весь Союз. Они бы нашли нас. Вернули. И наказание было бы в разы страшнее. Но это не значит, что я не ненавижу их. Что не думаю каждый чёртов раз, что мы могли бы попытаться. Что я мог бы вытащить нас. Но тогда мне даже в голову не пришло подобного, я не смог даже заподозрить, что белое может быть чёрным, потому что даже не знал о существовании других цветов. И от этого хочется выть, Я так ненавижу их, Наташ. — Баки поймал её лицо в ладони, устраивая его в защитной колыбели своих рук. — И по большей части за то, что сейчас я набрался сил и могу отомстить, уничтожить их всех, разорвать за то, что сделали с нами, но не могу, — с болезненной горечью скривившись, рассмеялся он. — Эти твари сдохли уже все. Некому мстить. Не с кого брать ответ.

    Он несколько раз моргнул, пытаясь согнать туманную пелену с глаз, которые предательски повлажнели. Ну уж нет, он не собирался, нахрен, тут плакать из какого-то дерьма, что уже сгнило в своих могилах, как надеялся Баки — безымянных. Чтобы ни одному человеку в голову не пришло бы горевать о них.

    Он убрал руки от Наташи, стирая правой ладонью влагу с ресниц. Хренов конденсат. Это от разницы температуры. В комнате холодно, а он горячий. От сыворотки. Даром что Зимний.

    К дьяволу! К дьяволу их всех!

    И Лёшеньку, нахуй, тоже к дьяволу! Берёг он так, конечно! Баки ревниво фыркнул, крепко прижимая к себе Наташу. Вот на кой чёрт они вспомнили Шостакова?

    — Я так скучал по тебе, — прошептал он, целуя легко и нежно, отвлекая Наташу от воспоминаний о более удачливом сопернике. Этот мудак даже умудрился жениться на Наташе.

    Мудила!

    — Даже когда не помнил, всё равно скучал. А когда пришёл в себя, то думал, что в моей душе больше не осталось ничего, кроме ненависти и жажды мести, и я мстил. Убивал, взрывал, уничтожал Гидру, чтобы больше ни с кем не могло случится того же, что и с нами. А потом я вспомнил тебя. — Баки с любовью провёл кончиками пальцев вдоль её лица, рассматривая его. Вновь вспоминая. Любуясь. Наслаждаясь каждым мгновением рядом. Осторожно убирая прядки волос назад. — Вспомнил тот свет, что ты дарила мне там. Единственный мой свет во тьме, за который я держался тогда. И я не хочу его потерять. Не хочу позволить тьме полностью поглотить меня и по-настоящему превратиться в то чудовище, которым пугают агентов Щ.И.Т.а. Я прошёл через Ад и выжил, но не монстром. Я остался человеком. И во многом благодаря тебе. Тебе и твоему свету. И я держался за него до последнего, — прошептал он. — Пока они не выжгли его из меня. Но всё равно так и не смогли до конца. 

    Сколько бы не старались.

    Джеймсу хотелось верить, что существовали вещи, от которых невозможно было избавиться. Хорошие вещи с которыми память не расставалась до самого конца. И любовь была одной из них. Единственной из них. Любовь к другу. Семье. Женщине. То, что вернуло Солдата с той стороны. То, что, казалось, сломало его, но на самом деле починило. Человек без любви и привязанности — неполноценная кукла, и кураторы Солдата это понимали, заменяя его чувства суррогатами в виде любви к Родине и эфемерной “дружбы” со служащими в казарме. На сколько то подобного хватало, но затем Зимнему становилось мало. Потому что всё это было таким искусственным.

    Пустым.

    И красивая, смелая девушка с рыжими волосами покорила его сердце с первого взгляда. Разрушила все установки, приказы, баррикады правил и запретов. Смела всю защиту, прочно обосновавшись там, где у Солдата по всем атеистическим законам не существовало души.

    И она всё ещё жила там.

    Баки довольно ухмыльнулся, когда его предложение быть галантным послалось в… место между бёдер Наташи, которыми она пригрозила его убить. О даа… Он там был. Причём и когда его метафорически душили, и когда по-настоящему. Быть придушенным от страсти на вершине оргазма было приятнее, чем не давать убить себя острой и ледяной железной удавкой.

    Но ни то ни другое нисколько не уменьшило желания Барнса оказаться между этих бёдр. И умереть. Не по настоящему, а чуть-чуть.

    Метафорически.

    Поэтому он не дал ей возможности по-настоящему задушить его, не отстраняясь, целуя жарко и глубоко. Жадно. Раскрывая её губы и вылизывая рот изнутри, утверждая свои права и выпивая её. Наполняя её своим вкусом, напоминая о себе. 

    Всё так ярко и остро, чуть смазано воспоминаниями Зимнего, но они не его. Не Баки.

    Их…

    Это Зимний тогда был влюблён. Это Зимний вздрагивал от каждого удара, что наносил неопытной девчонке на занятиях, это Зимний “доставал” по офицерским талонам конфеты ассорти и кормил Наташу ими с рук, а затем и собственным ртом, зажимая в зубах липкие, чуть подтаявшие от июльской жары шоколадки. Это Зимний потом слизывал терпкую, фруктово-алкогольную помадку с её губ, сжимая её в своих объятиях. А вот знания принадлежали Баки. Его довольно обширные бруклинские знания от встреч с военными вдовами, что, лишившись после Первой мировой своих мужей, одаривали юного и тогда ещё не очень опытного мальчишку весьма смелыми и страстными ласками. А затем был фронт и куртизанки, к которым таскался Барнс, чтобы хоть на несколько часов забыть об ужасах, бушевавших вокруг. Зимний не помнил Баки, но у него были его знания. В том числе и о том, как заставить женщину кричать. Не от боли, Зимний то умел только в боль. Это Баки знал, как получить власть над телом партнёрши, разрушить её контроль на собой и полностью отдаться в его руки, которыми он пользоваться умел. И не только ими.

    Баки Барнс получил репутацию дамского угодника не потому что водил девиц на танцы и трогал за коленки.

    Но Баки Барнса тогда с ними не было. Только Зимний. И это он влюбился в Наташу, это Солдат хотел забрал её себе, мечтал о доме, заборе и маленьком Зимнем Солдатике.

    У них отобрали это всё. И мечты о доме, и возможность подержать на руках их ребёнка, и даже любовь. И этого больше не вернуть, как и самого Зимнего Солдата. Впрочем, и того Баки Барнса тоже. Остался лишь Джеймс. Прошедший сквозь несколько войн, плены, пытки и бесконечные потери. И это он сейчас заново узнавал Наташу, он целовал её и изучал: пальцами, губами, рассматривая её тело и вдыхая запах. Знакомый, но в тоже время совершенно новый. Другая Наташа. Не та восторженная девчонка, мечтающая спасти Родину, старательная и яркая. Звонкая.

    Эта Наташа более приглушённая, спокойная и чуть печальная, но всё также отчаянная и мечтающая спасти мир. Более стойкая и крепкая, словно та мягкая, податливая глина под его пальцами наконец то приобрела окончательную форму и застыла, превратившись в сталь. Нет больше того Зимнего. Но и нет той Наташи, и сейчас они оба влюблялись друг в друга. Снова. Будучи иными. Потому что существовали вещи, которые в них не менялись. И можно было выдрать из него память, друзей, семью, самого Баки, извратить личность, оплести ложью и чужими мыслями, но только не любовь к Наташе. Даже когда он не помнил, что она вообще существовала, сердце всё равно срывалось с мерного ритма при виде всплеска рыжих волос.

    Его поломанное, искорёженное сердце монстра, которое всегда будет принадлежать ей. Даже после смерти. В другой жизни. В других мирах. Где угодно.

    Первая и единственная возлюбленная Зимнего Солдата. А теперь и Джеймса Бьюкенена Барнса.

    Он широко улыбнулся, помогая Наташе раздеть себя и подставляясь под её горячие ладони. Его тоже трясло от нетерпения, но Наташа уже справилась с этой проблемой и разделась сама, поэтому у него полный доступ к её обнажённой коже, кроме бюстгальтера, который он расстегнул, усадив её себе на колени и целуя без остановки в губы, скулы, шею, прикусывая мягко зубами и вылизывая за шеей. Чуть запутался в застёжке, тихо зарычал и всё-таки справился — вырвал нахрён, — с упрямой конструкцией. Он, вообще-то Зимний Солдат! Человек, способный собрать бомбу из офисной канцелярии, что ему какая то там деталь женского гардероба?! Что-то в блядской штуке хрустнуло и, кажется, оторвались кружева, попав между пластинами железной руки, но Барнс не чувствовал себя виноватым. Он и в пятидесятых не чувствовал, а тогда женское бельё было буквально на вес золота и ему приходилось попотеть, чтобы найти ученице разорванную замену.

    Однажды он ей принёс шёлковое бельё вызывающего алого цвета, настоящее, французское, — и даже не надо спрашивать откуда, он всё равно не помнил, зато прекрасно помнил, как в итоге также уничтожил и его, безжалостно раздирая полупрозрачную ткань. Ей всё равно бы не позволили его носить. А в этом прекрасном благословенном двадцать первом веке он мог завалить её любым бельём, даже самым непристойным.

    Так что… К чёрту бюстгальтер! К чёрту вообще всё! Джеймс уложил Наташу обратно на спину, окидывая её тело жадным, откровенным взглядом, наклоняясь, чтобы прихватить мягкий сосок губами, обводя тёмный ореол языком, чувствуя, как он твердеет, контрастируя с мягкостью груди под ладонями. Баки осторожен с левой рукой, но не убрал её, мягко сжимая металлические пальцы и гладя ими кожу. С Наташей он может не прятаться, не скрывать шрамы и протез, быть настолько собой, насколько возможно. Он ещё ни разу не обнажался полностью ни перед кем с того самого момента, как сбежал.

    Баки поцелуями очертил линию груди и прижался губами к коже под ключицей, там где её кожу вспахивал обвиняющий его шрам. Он вспомнил, как она была напугана после того, как Зимний выстрелил в неё. Как пряталась, задыхаясь от боли и ненавидел. Ненавидел всех из-за кого ей вообще пришлось его бояться.

    Он потерся носом и щекой о шрам, прося прощения, как щенок-переросток недооценивший силу и свои размеры, и разрушивший квартиру в хлам, пока хозяйка была на работе. И теперь он вроде как не виноватый, но это его тупые лапы громили спальню и коридор. Это его руки держали пистолет, его палец нажимал на курок. И он ничего не мог изменить. Ничего не мог с этим сделать. С осознанием, что на теле Наташи всего два шрама, и оба их оставил он.

    А это ещё не видно, как истерзана её душа.

    Джеймс приподнялся на коленях, подвигаясь ближе, чтобы Наташе было удобнее расстегивать ему штаны. Она справилась с ними куда более изящно, чем он с её бюстгальтером и ничего не порвала. Сейчас всё стало так удобно, раньше ей приходилось вытряхивать его из штанов с пуговицами и обширных семейных трусов.

    Господи, благослови создателя молнии!

    Он не сдержал резкого выдоха, когда её пальцы обернулись вокруг его члена, нервно облизывая губы и толкаясь Наташе в руку. Не очень удобное положение, — тут вообще не очень удобное всё: тесное, пыльное, грязное, совершенно не достойное Наташи, и ему немного горько от того, что они снова ютятся в какой то дыре, скрываясь будучи на миссии. Но уже без разницы где и когда, главное, что у них вновь есть эта возможность быть вместе.

    Баки стащил брюки вместе с трусами, для этого пришлось отстраниться и потерять её прикосновения к себе. Он болезненно заныл внутри от чувства потери, но ему надо, он не собирается просто вставить в Наташу с полуспущенными штанами, будто она какая-то девка в подворотне. Даже если с этим не согласна сама Наташа. Барнс слишком давно был с ней, это даже был не он, поэтому ему хочется сделать всё правильно, медленно, дать Наташе всё то обожание, которое она достойна, хоть и самого вело так, что перед глазами иногда вспыхивали серебристые точки от кислородного голодания, так как вся кровь из головы отправилась Баки между ног, где всё жестко, влажно и очень требовательно до боли, но он грёбанный Зимний Солдат, чтобы вестись как тупой телок на поводу у собственного протекающего члена, хоть сейчас и чувствовал себя несколько оглушённо и пустовато в многострадальных мозгах.

    Носки, кобура, ножны всё полетело куда-то в кучу к остальному тряпью и, Господи! благослови ещё того человека, который отменил чёртовы подтяжки на мужских чулках. В 21 веке определенно стало проще раздеваться. С другой стороны рядом с Наташей он бы и из полного обмундирования Зимнего выскочил бы за тридцать секунд.

    Баки провёл ладонями по ногам Наташи от ступней до коленей, оглаживая голени и зацепляя железными пластинками прозрачные колготки.

    — Ой, — совершенно не раскаиваясь улыбнулся он, провожая взглядом длинные стрелки разъехавшегося капрона, раздвигая её ноги и вставая на колени между ними. — Я опасен для твоей одежды.

    Он ласкающе прошёлся ладонями по бёдрам, собирая пальцами подол юбки в складки и задирая её, поднимая ткань наверх. Поцеловал щиколотку, колено, влажно прошёлся языком по внутренней стороне ног, чуть прикусывая кожу на самом верху, где находилось чувствительное и нежное место. Когда-то Наташа от прикосновения к нему вздрагивала и ёрзала, хватая его за волосы. Нащупал застёжку молнии сзади, потянул вниз собачку, но застрял между телом и полом, отстранился, осмотрел позицию, прикидывая, как снять юбку, не отпуская Наташу от себя. Никак не придумал, поэтому просто скривился и разорвал юбку по шву, оставляя куски ткани лежать под ней.

    Где-то у него там были планы не вести себя как гопник в подворотне. Видимо, поэтому, он начал вести как дикий пещерный человек.

    Молодец, Зимний! Так и продолжай!

    Галантный Баки со своим трепетом пошёл на хуй, а Барнс избавился от наташиного белья и колготок. Нахрен! И одежду эту нахрен. Зачем Наташе вообще одежда?

    Где-то там у него были планы сделать вид, что он Наташу вообще забыл. Ладно, он тупой телок, член которого терял способность к сопротивлению просто от одного взгляда на Наташу. 

    — Ната… — прошептал он, наклоняясь и целуя Наташу в живот, вылизывая ямку пупка и смещаясь в сторону, ко второму шраму.

    Нет, он никогда не перестанет извиняться.

    Запах Наташи здесь более густой, обволакивающий чувствительные рецепторы, усиленные сывороткой, всё с тем же ощущением знакомого и нового одновременно. Скорее всего просто слишком забытый и полностью зрелый. Более конкретный и однозначный — женский, — в отличие от мягкого, размытого юного аромата той девочки, всё ещё сохранившей наивность и невинность несмотря на ужасы, вокруг которых она росла.

    Зимний Солдат был одним их тех, кто отобрал у неё эту мягкость, кто заканчивал её формирование, а жизнь дальше обожгла и закалила форму, что он придал ей. Гордился ли он, что его руки создавали Чёрную Вдову? Не смотря на всю боль — да. Он был счастлив, что знал её такой, которой уже не вспомнит никто. Он радовался, что внутри её личности стояла его подпись. Когда то он незримо заклеймил её, оставив след, что невозможно стереть. И собственнический ублюдок внутри него довольно скалился.

    Моё!

    — Моя девочка, — прошептал он по-русски.

    И теперь у него были силы, чтобы выдрать гортань у каждого, кто посмел бы встать между ними.

    Он спустился ниже, сильнее раздвигая её ноги и приникая губами к мягкому, горячему лону, вначале чуть дразняще лаская лёгкими, короткими прикосновениями, собирая с шелковистой поверхности влагу и вкус, а затем скользнул языком глубоко внутрь, пытаясь раздразнить скрытые в нежных складках нервные окончания. Ну, когда то он точно знал, как заставить Наташу потерять голову.

    [icon]https://forumupload.ru/uploads/001b/2f/0f/324/260933.jpg[/icon]

    Отредактировано James Barnes (2022-06-17 05:57:50)

    +2

    6

    [indent]Конечно, он был прав. В каждом своём слове, помноженном на боль и разочарование, Джеймс Барнс был чертовски прав. Никто не должен был проходить через то, через что пришлось пройти ему – Зимнему Солдату, ей – Черной Вдове. Просто люди – это помесь жестокости и жажды власти. Безумный коктейль, который, как показывает многострадальная практика, приводит к безосновательным страданиям. Одни мучаются, чтобы другие получили желаемое. Никак иначе. Наташа с Джеймсом стали винтиками в системе, которая должна была работать «на благо общества». Конечно, никто не уточнял, какого именно общества эти блага касаются, а их, как верных рабов, в детали не посвящали, потому что «ну зачем это вам?». Первоклассные исполнители, но не более того. Обыкновенные инструменты. Только вот оказалось, что ничто человеческое им не чуждо. Вот и получили в итоге то, что получили – Наташу, что жмётся к Зимнему так, словно боится, что он вот-вот исчезнет. О, сколько же раз этот мужчина и правда исчезал в её жизни. Сколько раз она не дотягивалась до его волос в своих снах. Зато теперь можно было трогать. Трогать и тянуть к себе ближе. Ещё ближе, чтобы кожа к коже, чтобы снова чувствовать себя живым человеком. Барнс – источник чего-то честного и настоящего.
    [indent]Но она всё равно старается не думать о том, что Джеймс запомнил ту версию Наташи. Более юную, чутка неопытную в каких-то вопросах, способную к обучению девочку, которая действительно могла источать свет. Кажется, только рядом с Зимним она светилась как новогодняя ёлка, перекошенная от обилия цветастых игрушек на золотистых ниточках. Та девочка, которая радостно примеряла импортное нижнее бельё, чтобы потом Солдат разорвал его на ней на кусочки, умерла где-то лет через двадцать, схоронилась между холодными месяцами. Что-то в надцатых числах мартабря случилось, что она разжала выдуманную ладонь и на этом какая-то определённая история закончилась. То что Зимний сейчас рядом – чертова удача и какое-то волшебное стечение обстоятельств. И если бы Романофф была чуть помоложе и поглупее, то зарыдала бы в голос от облегчения, но смогла позволить себе лишь несколько скупых слёз и желание прижаться как можно сильнее. Как любая сильная женщина. Впрочем, другая Зимнему просто не подходила.
    [indent]Это было в крайней степени эгоистично – полагать, что ему подходит только она одна из всего того потрясающего количества Вдов, что выросли и даже кого-то переросли. Возможно, и саму Наташу тоже. Вряд ли её всё ещё можно назвать самой лучшей и выдающейся. Титул был получен, но рано или поздно его придётся передать кому-то, кто больше подходит на эту роль/должность. В любом случае она не позавидует той хрупкой девочке, кто переплюнет Романову. Ох, как же она ей не позавидует.
    [indent]И всё равно Наташа своеобразно принадлежала ему все эти года. Даже если был Алексей. Даже если был кто-то ещё, с кем она спала. За такое количество лет много кто прошёл через её постель, но никто не задержался. Таша всё равно подсознательно сравнивала и каждый раз хотела обратно, противоестественно хотела в Красную Комнату, чтобы забрать Зимнего. Только знала Романофф прекрасно, что его там нет, потому что искала. Как же долго и болезненно она его искала, и горечь текла по венам вместо крови, и ломались конечности в попытках раздобыть информацию. Джеймс существует в каждом долбанном переломе, который был у Наташи за эти годы. В каждом вывихе запястья, в каждом дроблении ключицы. И Зимнему придётся принять эту истину, впитать вместе с белорусским воздухом и усвоить основательно. Впихнуть между своими раздробленными полушариями. Таша теперь сдохнет ради него столько раз, сколько потребуется. Наташа теперь не выпустит его. У Вдовы триггер и патологический страх.
    [indent]Романофф знает, что он целуется так, что коленки подкашиваются. Знает и всегда за этими поцелуями тянется, потому что ужасно хочется рухнуть куда-то вниз и больше не подниматься. Сразу же хочется куда-то в дикую глушь, свой дом с каким-нибудь уютным двориком, чтобы сидеть с Джеймсом в какой-то кресле-качалке и смотреть, как солнце прячется между высокими соснами. Они так долго страдали, что наконец-то заслужили.
    [indent]Трудно передать словами, как сильно перехватывает дыхание от того, сколь страстно Джеймс избавляет её от одежды, укладывает на кровать так, что в какой-то момент Наташа думает, что она рухнет, но нет. Зимний словно бы всё предусмотрел заранее, поэтому Романофф не падает телом в жестковатый матрас, а медленно укладывается, ведомая его руками. Руками её Солдата, даже если он уже не тот, даже если его перекромсали и перешили сотни обстоятельств и рук. Это всё равно он – человек, которого Наташа была способна любить, когда ей казалось, что больше в её жизни не будет ничего светлого. Она действительно считала этого убийцу, у которого руки по локоть в чужой крови, своим спасением. И готова была заботливо обтирать его кожу, убирая остатки красного. Блядский боже, сколько же она готова была для него сделать – даже немного страшно.
    [indent]Ни одна женщина не смогла бы любить Зимнего так, как это делала маленькая будущая Чёрная Вдова. Сколько женщин есть теперь, которые в состоянии любить его – совершенно нового человека? Наташа ревностно целует Барнса снова, словно хочет как-то удержаться на троне той женщине, которой можно идти за ним и стирать ноги до кости. Романофф хочет трогать его, касаться всеми частями тела, если получится. И сейчас она тоже касается, обхватывает пальцами член, жадно смотрит в глаза, словно бы в этом и есть настоящий смысл существования вселенной. Потому что если не для этого есть мир, то тогда на кой хер он вообще нужен? Для Наташи важно лишь только то, что столько лет спустя она снова может касаться его, дышать им. Не просто представлять в своей голове, как это может быть, а вот прямо этими самыми руками вести по коже. Зимний тёплый вопреки любым предположениям, и Наташе хочется обжигаться и сгорать, если в этом будет хоть какой-то смысл.
    [indent]— Ни капли раскаяния, — она усмехается, когда Джеймс берется за то, чтобы раздеть её тоже. И колготки рвутся с треском, получается легко и непринужденно. Надломившиеся крылья у ночной бабочки. Романофф шумно выдыхает, тяжело сглатывая. Слюна скапливается во рту от вида того, как трепетно на самом деле Барнс прикасается к ней. Ни один мужчина не мог вот также, а может быть Романофф просто не позволяла. Сейчас тяжело было сказать, что именно было не так. Но вот так точно ни с кем не было. И Таше, против каких-либо логичных доводов, хотелось застыть в моменте, чтобы прочувствовать полностью то, что происходило. Потому что… вдруг его снова отнимут у неё? Вдруг появятся такие обстоятельства, перед которыми у Романовой не будет оружия?
    [indent]«Нет, пожалуйста». И горечь от неизвестного будущего множится на тяжесть внизу живота, когда Джеймс не может найти нормальный способ избавить Ташу от этой формы, а потому просто рвёт юбку по шву, откидывая куски ткани туда же на пол. Романофф упирается локтями в матрас, приподнимаясь и мерцая зеленью глаз. На самом деле Джеймс и представить сейчас, наверное, не может, как сильно Наташа на самом деле боится поверить в реальность происходящего. Потому что если это не реальность, а она поверит… Сколько раз она уже верила – не сосчитать.
    [indent]Но сегодня в этой кровати не было места болезненному разочарованию в рухнувших розовых замках. В этой кровати в принципе было мало места, Наташа с Джеймсом вдвоём даже вряд ли поместятся. Скорей всего Романовой придётся спать буквально на Джеймсе, если он сам этого захочет. Решать за него Романофф не станет и под дулом пистолета.
    [indent]— Твоя, — она отвечала ему на русском, поджимая пальцы на ногах и хорошо ощущая то, как Барнс языком скользнул внизу по нежной коже. Стало так хорошо, в жар бросило моментально. Наташа поджала пальцы на ногах и сильнее развела коленки в стороны, цепляясь пальцами за дешевое хлопковое постельное белье. Оно было тонким и скорей всего вскоре падёт смертью храбрых, не справившись с натиском чувств и страсти.
    [indent]Хотелось раствориться, упасть в Джеймса и больше никогда не всплывать. В его серых омутах Наташе нужно было уйти на самое дно и плотно обосноваться у него где-то между рёбрами. Романофф была конченной эгоисткой, которая совершенно не собиралась делиться этим человеком с другими человеками. Ей нужно было всё его внимание, а конкретно сейчас Наташе был до ахуевания нужен его шершавый умелый язык, который так хорошо задевал чувствительные места, но которого пока было недостаточно, чтобы сорваться с обрыва в небытие.
    [indent]Она застонала в голос, откинув голову назад. И плевать было, что стены в этом отеле тонкие, а про шумоизоляцию в этой дыре и не слышали, зато все соседи автоматически становились свидетелями их с Джеймсом приступа безграничной преданности друг другу. Наверное, он единственный, о ком Наташа могла думать на протяжении очень долгого отрезка своей жизни.
    [indent]— Ещё, — пальцы сами потянулись к его затылку, собирая отросшие волосы с кулак, надавливая, чтобы Джеймс вжался носом в её лобок. С каждой минутой становилось всё лучше и лучше, потому что волны удушающего возбуждения накатывали сильнее, подбирались выше, прокладывая себе путь от низа живота до мозгов. Наташа хотела схватить Барнса и крепко укусить, потому что котёл чувств внутри начинал бурлить, накрытый бумажной крышкой. — Джеймс… — полузадушенный вздох сорвался куда-то в пространство под потолком, после чего Наташа потянула Зимнего за волосы, заставляя оторваться от своего увлекательного занятия.
    [indent]У Романовой дрожали бёдра и коленки, но это не помешало ей сесть на кровати и потянуть Зимнего на себя, накрывая его губы поцелуем. Собственный вкус был странным, но отторжения не вызывал. Барнс был перепачкан в её соках: нос, щеки, подбородок. И Романовой пиздец как сильно хотелось всего его вылизать, но вместо этого она потянула Джеймса к себе, заставляя его завалиться на узкую кровать спиной, а затем села на него верхом, перекинув через его бёдра свою ногу. Она склонилась над ним, прижимаясь собой к его члену так, чтобы переться низом живота о влажно блестящую головку.
    [indent]— Скажи, что всё ещё хочешь меня. Скажи, Джеймс, — Наташа не была слепой и всё сама видела. Но женщины любят ушами, и тут Романофф ни разу не исключение.

    [status]я даю тебе шанс[/status][icon]https://i.imgur.com/EHnAby1.gif[/icon][sign]https://i.imgur.com/8exYapT.gifhttps://i.imgur.com/4tGsRm3.gif
    my
    [/sign][lz]<a href="https://homecross.f-rpg.me/profile.php?id=206" class="link3";>НАТАЛЬЯ РОМАНОВА</a><div class="profile1">пока <a href="https://homecross.f-rpg.me/profile.php?id=204" class="ank">ты</a> стоишь передо мной, я буду за нас бороться</b></a></div>[/lz][fandom]marvel[/fandom]

    +1


    Вы здесь » GEMcross » голубой карбункул » [marvel] гвоздика или анис;


    Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно